Слово обличительное против празднования Календ святителя Астерия Амасийского

(св.Астерий Амасийский — друг и спостник св.Иоанна Златоуста, один из столпов, на которые опирался Седьмой Вселенский Собор) 
Два праздника совпали вместе во вчерашний и нынешний день, – (праздники) не согласные и сродные, а напротив во всем друг другу враждебные и противоположные.

Один – праздник внешней безпорядочной толпы, собирающий большия деньги для мамоны и влекущий за собой другаго рода мелочную торговлю – праздную и непристойную.

Другой – праздник святой и истинной религии, научающий единению с Богом и добродетели чистой жизни.

Поелику же многие, предпочитая суетную роскошь и занятие, отстали от церковнаго собрания; то вот мы постараемся словом отогнать от душ эту глупую и вредную забаву, как некое сумасшествие, влекущее за собою смерть среди смеха и шуток.

Благовременно было бы мне взять за образец в пользовании речью Соломона.
Ведь и он, советуя юношам непоколебимо блюсти себя от сетей невоздержания, – с целию придать своему наставлению более силы и внушительности, – олицетворяет невоздержание в образе зазорной женщины: предавая позору каждый из его пороков, он таким путем выставляет его перед увлекающимися достойным отвращения. Так и я, показавши в речи суетность человеческаго праздника, попытаюсь отклонить любителей его от ложнаго увлечения.Итак, относительно каждаго всенароднаго праздника наблюдается такой обычай и закон, чтобы во-первых была ясная цель торжества, и затем – чтобы была общая радость у всех, а не так, чтобы часть веселилась, другая же пребывала в печали и горести.

Ибо это свойственно не празднику, а скорее – войне, где по необходимости победители величаются победой, а побежденные оплакивают поражение.
Относительно же этих дней (праздника Календ — т.е. Нового Года) не ясно и первое, для чего т. е. совершается празднество: ибо басен, взаимно опровергающих одна другую, разсказывается много, а вернаго ничего.

А затем, не много вижу я и радующихся, печальных же много, хотя эти последние и прикрывают свою печаль благовидною личиной, так что все я вижу исполненным шума и смятения, и толпа безразсудно волнуется.

Воспоминание и радость по случаю Нового года. Какая же радость, человек?

Прежде всего, если поразмыслить о внешнем виде этого сходбища, то каков он? Как подозрителен и чужд дружества! 
Слабым и нежным голосом выходит из уст приветствие, затем следует лобзание, подход к получению: целуются уста, а любятся деньги, на вид – благорасположение, на деле же корысть.
А где дружба чистая и искренняя, там и благожелания безкорыстны и безмездны.
Итак, много золота разносится и раздается всюду: но настоящаго и приличнаго повода к получению и не существует, и не высказывается.
Это – не брачное торжество, когда вызывают на щедрость тщеславнаго жениха.
Милостынею я не могу называть расточительность; ибо ни один бедняк (ею) не освобождается от своей несчастной доли. Сделкою никто не назовет то, что происходит (на празднике Календ); ибо большинство (тут) ничем друг с другом не обменивается.
Подарком назвать уже совсем не справедливо; потому что тут с даянием связана принудительность.
Чем же в таком случае мы назовем и праздник, и затраты, производимыя на нем?
Я не нахожу.
Скажите же вы, ревнующие о нем; дайте отчет, подобно тому как мы даем – относительно истинных и по-божески совершаемых торжеств.
Рождество мы празднуем, так как в это время Бог показал нам Богоявление во плоти.
Праздник СвЕтов (Богоявление) совершаем, потому что по отпущении грехов мы как бы из некоей мрачной темницы прежней жизни возводимся к (жизни) светлой и невинной.
Красуемся же опять и радостно торжествуем мы в день Воскресения, ибо оно являет нам нетление и преобразование в лучшее.

Так празднуем мы эти праздники, так и все следующие. И всякому вообще человеческому делу предшествует известное основание; а у чего нет причины и цели, то – пустяки и болтовня.

О неленость! все бродят, разинув рты, в надежде (получить) что-нибудь друг от друга. Давшие печалятся, получившие не удерживают (полученнаго), ибо получка переходит от одного к другому: принявший от своего подвластнаго передает ее высшему себя.  Неустойчиво золото этого дня, как игральный мяч, быстро перебрасываемый от меня к другому.

Это новый какой-то способ приношения даров и общественной благотворительности, связанный с принудительным взносом. Ибо высший и знатный ожидает (подарка), а низший выпрашивает: и все как бы по ступеням движутся к лону более имущих…

Праздник этот, ложно так называемый, полон тяготы; так как и выход на улицу затруднителен и пребывание дома не спокойно. Ибо простолюдины – нищие и скоморохи со сцены, разделившись партиями по разрядам, безпокоят каждый дом.

И подлинно уж поздравляют и шумят, оставаясь у ворот с большею настойчивостью, чем собиратели податей, пока наконец осаждаемый в доме, выведенный из терпения, не выбросит серебро, которое он имеет, но которым не распоряжается. Поочередно подходя к дверям, они сменяют друг друга, и до поздняго вечера нет ослабы этому злу: артель следует за артелью, крик – за криком, казнь – за казнью.Праздник этот лживейший бывает у людей причиною долгов и процентов по ним, – поводом к обеднению и началом несчастий. А если кто-нибудь, вследствие недоверия к его состоятельности, не найдет заимодавца, то терзается, как царских податей не уплативший, – плачет, как лишенный имущества, – вопит, как попавшийся разбойникам, прячется, бичует себя.

Если же хоть что-нибудь есть в доме для пропитания жены и несчастных детей, выбрасывает и это, и сидит голодный со всею семьей в веселый праздник.
Новый закон дурнаго обычая – праздновать печаль и называть торжеством бедность людскую.Этот день и малых детей, скромных и простодушных, научает быть сребролюбцами, побуждает их переходить из дома в дом и приносить новые дары – плоды, оплаченные серебром.

За дар же дается двойное вознаграждение, и отсюда в нежных сердцах юношей начинает запечатлеваться нечто мелочное и низкое.
А в какое настроение приводит этот день богобоязненных и самых лучших поселян! Они принуждены бежать из города и не подходить к нему, – и они избегают его более, чем зайцы – сетей.

Ведь если они окажутся в городе, их подвергают бичеваниям, дерзко оскорбляют, разрушают то, что имеется у них в руках; – в мирное время делают на них вражеские нападения, осмеивают, издеваются словами и делами…

Посмотрим еще, какую выгоду извлекают из этого праздника и вооруженные воины. В деньгах несут они убыток, и в плату за один стакан отдают военное жалованье. В дисциплине и нравах терпят вред; ибо научаются неприличию, занятиям актерским, распущенности нравственной и слабости, забаве, противной законам и власти, которую они поставлены охранять. Над верховной властью они насмехаются и издеваются, взбираясь на военную колесницу, как на сцену, набирая деланых копьеносцев и проделывая всенародно то, что свойственно шутам и комедиантам.

Но это еще более почтенныя принадлежности торжественнаго шествия.
А о прочих принадлежностях кто решился бы и упомянуть?
Не подражает ли женщинам, сняв даже свои доспехи, этот удалец, этот льву подобный по отваге, в вооружении возбуждающий удивление у своих, страх у противников, и не спускает ли он хитон до пят, обвивает около груди пояс, надевает женскую обувь, возлагает на голову пук волос, как это в обычае у женщин; несет прялку с запасом шерсти, тянет нитку десницею, некогда носившею трофей, и переменяя твердое душевное настроение, не говорит ли он тонким и женоподобным голосом?

Таковы блага этого торжества; таковы выгоды сегодняшняго всенароднаго праздника!

И восшедшие на вершину человеческих почестей, многославные сановники, попусту тратят богатство, расточая груды денег – безплодно для праведности, с прибылью для греха: безразсудство их тем виднее, чем выше их общественное положение.

Ибо занимая много человеческих (служебных) мест и владея величайшими государственными должностями, они безпощадно берут от каждой как можно больше: одни – присвояя себе содержание бедных солдат, другие – часто продавая справедливость и истину, а иные – черпая несметное богатство государственной казны, и вообще отовсюду тщательно собирая и не пренебрегая никакой корыстью ни безчестной, ни неправедной.Прогневляя Бога, они занимают первыя места теперь, а спустя немного станут раздавать золото кучерам, злосчастным свирельщикам, актерам, плясунам, андрогинам и блудным женщинам, публично предлагающим продажное тело; а затем – нечистым и отчаянным борцам со зверями и даже самим зверям (ибо известно, как и зверей питает золото, на которое покупается для одних из них мясо, для других – хлеб).

А все это происходит из одного стремления, чтобы имена их были написаны на первом месте в договорных записях.
О безумие! о слепота! 
Бог обещает написать имена питателей бедных в книгах живых, безсмертных и не гибнущих, которых ни моль не истребляет, ни время не изглаждает .
Но этих записей ты не любишь, нисколько не думаешь о блаженном обетовании и не стремишься быть записанным в памяти Божией (ибо это – книга живая).

А важным почитаешь быть записанным у нотариусов, быть предметом болтовни среди работорговцев и получать рукоплескания от народных льстецов, – ты, дурной судья пригодности вещей и неразумный ценитель пользы.

Давай убогому нищему, а не распутному музыканту; дари вместо блудницы – вдове, вместо публичной – скромно живущей в уединении.
Разузнай, где дева святая, поющая Богу, и возненавидь безстыдную певицу, которая не видом, так пением уловляет в сети безстыдников. 

Помоги сироте, уплати долг неимущаго, и узришь славу нескончаемую.
Ты опустошаешь много кошельков на гнусную забаву и безпорядочный смех, не соображая, сколько расточаешь ты нищенских слез, ценою которых собрано это богатство.
Сколько было ввергнуто в узы, сколько подвергалось бичеванию, сколько близки были к задушению и петле (для того только), чтобы сегодня пляшущие получили.
И какой конец? Пустота. 
После всего – небольшой могильный холмик, одежда в несколько оволов, прикрывающая жалкий труп; а спустя не много – забвение, необходимое зло времени, покрывающее все, о чем ты так старался.
За сим – суд Божий и неизбежное наказание дурнаго изволения…Итак все это, раз оно таково, не есть ли, по мудрому Екклезиасту, суета сует?
– и сановныя достоинства не суть ли призраки несбыточных сновидений, на короткое время повеселившие, а затем изчезнувшие, разцветшие и увядшие?
А мы, здесь полагая конец своему слову, воздадим славу Спасителю.