Серафим Саровский (в миру Прохор Исиидорович Мошнин, в некоторых источниках — Машнин; 19 (30) июля 1754 (или 1759), Курск — 2 (14) января 1833, Саровский монастырь) — иеромонах Саровского монастыря, основатель и покровитель Дивеевской женской обители. Прославлен Российской церковью в 1903 году в лике преподобных по инициативе царя Николая II. Один из наиболее почитаемых православных святых.


Духовная дочь преподобного Серафима Саровского (впоследствии ставшая женою Н. А. Мотовилова, усердного почитателя и жизнеописателя преподобного Серафима), придя однажды к преподобному, застала его тяжко рыдающим. Испуганная этим, ибо она никогда раньше таким его не видела, она после успокоения стала просить и умолять преподобного сказать о причине такого горя его, и после многих просьб преподобный сказал ей следующее слово, записанное ею и сохранявшееся втайне:

«Мне, убогому Серафиму, Господь открыл, что на земле Русской будут великие бедствия: православная вера будет попрана, архиереи Церкви Божией и другие духовные лица отступят от чистоты Православия, и за это Господь тяжко их накажет. Я, убогий Серафим, 3 дня и 3 ночи молил Господа, чтобы Он лучше лишил меня Царствия небесного, а их бы помиловал. Но Господь ответил: «Не помилую их, ибо они учат учениям человеческим, и языком чтут Меня, а сердце их далеко отстоит от Меня»» (Матф. 15, 7—9).

Об этом преподобный затем сказал и Н. А. Мотовилову, а также некоторым сестрам Дивеевской обители, и это слово хранилось верными, пока не пришли ужасные бедствия в 1917 году и настало время открыться сему предсказанию о падении архипастырей, об оскудении ревности о заповедях Божиих. И в другой раз сказал о том же:

«Мне, убогому Серафиму, от Господа Бога положено жить гораздо более ста лет. Но так как к тому времени архиереи русские так онечестивятся, что нечестием своим превзойдут архиереев греческих во времена Феодосия Юнейшего, так что даже и важнейшему догмату Христовой веры — воскресению Христову и всеобщему воскресению веровать уже не будут, то посему Господу Богу угодно до времени меня, убогого Серафима, от сея привременной жизни взять и затем во утверждение догмата воскресения, воскресить меня, и воскресение мое будет, аки воскрешение седми отроков в пещере Охлонской во времена Феодосия Юнейшего».

И в великое утешение нам оставил преподобный старец еще одно пророческое слово:

«Но не до конца прогневается Господь и не попустит разрушиться до конца земле русской, потому что в ней одной преимущественно сохраняется еще православие и остатки благочестия христианского». «У нас вера православная, Церковь, не имеющая никакого порока. Ради сих добродетелей Россия всегда будет славна и врагам страшна и непреоборима, имущая веру и благочестие — сих врата адовы не одолеют». О БОЖИЕМ НАКАЗАНИИ ЗА ГРЕХИ АРХИЕРЕЕВ И ДРУГИХ ДУХОВНЫХ ЛИЦ («Православный путь», ежегодник, 1990, стр. 154—155).


ПРЕПОДОБНЫЙ СЕРАФИМ САРОВСКИЙ ОБ ОШИБОЧНОСТИ СУЖДЕНИЙ СТАРООБРЯДЦЕВ

Однажды пришли к преп. Серафиму четыре человека из ревнителей старообрядства, жители села Павлова, Горбатовского уезда, спросить о двуперстном сложении, с удостоверением истинности старческого ответа каким-нибудь чудом или знамением. Только что переступили они за порог келлии, не успели еще сказать своих помыслов, как старец подошел к ним, взял первого из них за правую руку, сложил персты в трехперстное сложение по чину Православной Церкви, и, таким образом крестя его, держал следующую речь: «Вот христианское сложение креста! Так молитесь, и прочим скажите. Сие сложение предано от св. апостолов; а сложение двуперстное противно святым уставам. Прошу и молю вас, ходите в Церковь Греко-российскую: она во всей славе и силе Божией! Как корабль, имеющий многие снасти, паруса и великое кормило, она управляется Святым Духом. Добрые кормчие ее — учителя Церкви, архипастыри суть приемники Апостольские. Ваша часовня подобна маленькой лодке, не имеющей кормила и весел; она причалена вервием к кораблю нашей Церкви, плывет за нею, заливаемая волнами и непременно потонула бы, если бы не была привязана к кораблю». В другое время пришел к нему один старообрядец и спросил: «Скажи, старец Божий, какая вера лучше: нынешняя церковная или старая?» «Оставь свои бредни», — отвечал о. Серафим: «жизнь наша есть море, св. Православная Церковь наша — корабль, а кормчий — Сам Спаситель. Если с таким кормчим люди, по своей греховной слабости, с трудом переплывают море житейское и не все спасаются от потопления, то куда же стремишься ты с своим ботиком и на чем утверждаешь свою надежду спастись без кормчего?

***

Однажды зимою привезли на санях больную женщину к монастырской келье о. Серафима и о сем доложили ему. Несмотря на множество народа, толпившегося в сенях, о. Серафим просил принести ее к себе. Больная вся была скорчена, коленки сведены к груди. Ее внесли в жилище старца и положили на пол. О. Серафим запер дверь и спросил ее:
— Откуда ты, матушка?
— Из Владимирской губернии.
— Давно ли ты больна?
— Три года с половиною.
— Какая же причина твоей болезни?
— Я была прежде, батюшка, православной веры, но меня отдали замуж за старообрядца. Я долго не склонялась к ихней вере — и все была здорова. Наконец, они меня уговорили: я переменила крест на двуперстие и в церковь ходить не стала. После того, вечером, пошла я раз по домашним делам во двор; там одно животное показалось мне огненным, даже опалило меня; я в испуге упала, меня начало ломать и корчить. Прошло не мало времени. Домашние хватились, искали меня, вышли во двор и нашли — я лежала. Они внесли меня в комнату. С тех пор я хвораю.
— Понимаю… — отвечал старец. — А веруешь ли ты опять в св. православную Церковь?
— Верую теперь опять, батюшка, — отвечала больная.

Тогда о. Серафим сложил по-православному персты, положил на себя крест и сказал:
— Перекрестись вот так во имя Святой Троицы.
— Батюшка, рада бы, — отвечала больная, — да руками не владею.

О. Серафим взял из лампады у Божией Матери Умиления елея и помазал грудь и руки больной. Вдруг ее стало расправлять, даже суставы затрещали, и тут же она получила совершенное здоровье.

Народ, стоявший на сенях, увидев чудо, разглашал по всему монастырю, и особенно в гостинице, что о. Серафим исцелил больную.

Когда это событие кончилось, то пришла к о. Серафиму одна из дивеевских сестер. О. Серафим сказал ей:
— Это, матушка, не Серафим убогий исцелил ее, а Царица небесная. — Потом спросил ее: — Нет ли у тебя, матушка, в роду таких, которые в церковь не ходят?
— Таких нет, батюшка, — отвечала сестра, — а двуперстным крестом молятся мои родители и родные все.
— Попроси их от моего имени, — сказал о. Серафим, — чтобы они слагали персты во имя Святой Троицы.
— Я им, батюшка, говорила о сем много раз, да не слушают.
— Послушают, попроси от моего имени. Начни с твоего брата, который меня любит, он первый согласится. А были ли у тебя из умерших родные, которые молились двуперстным крестом?
— К прискорбию, т нас в роду все так молились.
— Хоть и добродетельные были люди, — заметил о. Серафим пораздумавши, — а будут связаны: св. православная Церковь не принимает этого креста… А знаешь ли ты их могилы? Сестра назвала могилы тех, которых знала, где погребены.
— Сходи ты, матушка, на их могилы, положи по три поклона и молись Господу, чтобы Он разрешил их в вечности.

Сестра так и сделала. Сказала и живым, чтобы они приняли православное сложение перстов во имя Святой Троицы, и они точно послушались голоса о. Серафима, ибо знали, что он угодник Божий и разумеет тайны св. Христовой веры.

***

Вот еще что сообщал в свое время один из духовных писателей.

«Знавал я одну почтенную старушку; старушку — постницу, молитвенницу, доживавшую в тиши монастырской кельи свой долгий век. Много видела она в жизни своей, много пространствовала, многое поиспытала, и любопытны были рассказы ее о временах давно минувших благословенной старины. Как сейчас помню ее сгорбленный стан и кроткое старческое лицо, с приветливой улыбкой на устах. Покойница была словоохотлива и сохранила притом, несмотря на свои 70 лет, всю светлость понятий и памяти. Любил я, бывало, внимать простым ее речам о житие-бытие наших дедов времен Екатерины, о том, как Наполеон жег Москву; все это помнила она и передавала с занимательными подробностями. Но из всех рассказов ее особенно глубокое впечатление оставил во мне рассказ об ее странствованиях по разным святым местам и обителям русским. Она видела некоторых из знаменитых наших подвижников благочестия первой половины нынешнего столетия; с другими же имела и духовные отношения, ибо и сама была жизни строгой, духовной. Вот этими-то воспоминаниями, сколько позволит мне память, хочу поделиться с вами, благосклонный читатель.

Однажды зашел я посетить Ирину Ивановну, так звали мою собеседницу; в ее уютной келейке, уставленной св. иконами, было как-то мирно, привольно, привольно душе. Встретив меня обычным приветом да ласковым словом, старица начала хлопотать, как бы чем угостить. Я незаметно свернул на любимую тему почтенной хозяйки, на ее путешествия но разным святым местам. Старушка видимо оживилась и речи ее полились плавной струей. Мне оставалось лишь слушать да изредка вставить приличный вопрос.

  • Расскажите мне, Ирина Ивановна, про Саровскую пустынь да про о. Серафима: давно все собираюсь вас расспросить, скажите, видали ли вы блаженного старца?

  • Один только раз видела я его, — со вздохом сказала старушка, — да и того не забыть мне по гроб. Чудный был человек этот старец: прозорливец такой, кажется, насквозь видел, что у тебя на душе. Вот послушай-ка, что со мною он сделал. Осталась я после смерти родителей трех лет сиротой. Призрели добрые люди, нашлись благодетели, взяли меня вместо дочери. Люди были достаточные, добрые, да только старообрядцы: крестились двуперстием, придерживаясь какого-то толка. Стали они и меня, дитя малое, по-своему учить крест двумя перстами слагать и привыкла я с детства — думаю, так и следует! Да уж после, когда померли благодетели мои, одна богомольная барыня-соседка меня, глупую, образумила; она сказала мне, что не по-православному я слагаю персты и что это грешно. Начала я с тех пор отвыкать от двуперстия; но по привычке и после, забывшись, часто крестилась по-старому, старинным крестом. О благодетелях же своих все потом сомневалась, можно ли мне их поминать. Замуж пойти не хотела, а пошла в общину, потом отправилась странствовать: не раз была в Киеве, у Троицы, в Ростове, в Соловках, в разных пустынных обителях, где только есть, как слышала, строгие старцы-подвижники. Все хотела, чтобы меня, грешницу, научили, как душу спасти.

Дорогой в Соловки зашла я и в Саров, как помню, Петровым постом. Думала поговеть там, да и о. Серафима хотелось видеть, — о нем молва тогда проходила везде. Обитель прекрасная, что твоя лавра, да и стоит в месте таком пустынном, лесном; сосны да ели только и видны, лес дремучий кругом. Праздник быль какой-то, когда приплелась я к гостинице монастырской, но службы уже не застала. Смотрю, народ собирается куда-то идти. Спрашиваю. Говорят, что идут в пустыньку к о. Серафиму. Хотя и крепко с дороги устала, но тут и отдыхать позабыла, пошла себе за другими: все старца хотелось поскорей повидать. Минув монастырь, пошли мы лесной тропой. Прошли версты две, кто посильнее, вперед, а я поотстала. Иду себе тихонько сзади, смотрю в стороне старичок, седой такой, сухонький, сгорбленный, в белом халатике, сучки собирает. Подошла спросить, далеко ли еще до пустыньки о. Серафима.

Старец, — это был сам Серафим Саровский, — положив вязанку свою, посмотрел на меня ясным взором своим и тихо спросил: «На что тебе, радость моя, Серафим-то убогий?» Тут только поняла я, что вижу самого старца, и повалилась в ноги, стала просить его помолиться о мне недостойной.

  • Встань, дочь Ирина, — молвил подвижник, — и сам нагнулся меня приподнять. — Я ведь тебя поджидал, не хочу, чтоб, уставши, даром прошлась.

Удивленная, что, впервые видя, зовет он меня по имени, я от ужаса вся затрепетала, не могла и слова промолвить, только взирала на его ангельский лик. Взяв мою правую руку, старец сложил на ней по-православному персты для крестного знамения и сам перекрестил меня ими, говоря: «Крестись так, крестись так, так Бог нам велит».


Что приняла и облобызала Святая Церковь – все для сердца христианина должно быть любезно. Что Церковь положила на семи Вселенских Соборах, – исполняй. Горе тому, кто одно слово прибавит к сему или убавит.  


Хранит Господь, яко зеницу ока Своего, людей Своих, то есть православных христиан, любящих Его и всем сердцем и всею мыслию и словом и делом день и нощь служащих Ему. А таковые есть хранящие всецело все уставы, догматы и предания нашей Восточной Церкви Вселенской и устами исповедающие благочестие, Ею преданное.

«жизнь наша есть море, св. Православная Церковь наша — корабль, а кормчий — Сам Спаситель. Если с таким кормчим люди, по своей греховной слабости, с трудом переплывают море житейское и не все спасаются от потопления, то куда же стремишься ты со своим ботиком и на чем утверждаешь свою надежду — спастись без кормчего?»

Приобщаться всем неопустительно во все св. посты, а по желанию и во все дванадесятые праздники» (из «Краткого жизнеописания старца Серафима Саровского», 3-е изд. Серафимо-Дивеевского монастыря. Казань, 1900. С. 80–81).

Но правило это дано было батюшкой Серафимом для инокинь, а не для мирян.