2003 год. Стенограмма встречи кочетковских сектантов, посвященной десятилетию «открытых гонений» на Сретенско-Преображенское братство

Смех сквозь слезы

Стенограмма встречи кочетковских сектантов, посвященной десятилетию «открытых гонений» на Сретенско-Преображенское братство 

17 августа 2003г.

Дмитрий Гасак: Ну, что же, братья и сестры! Как сказал сейчас после вечерни отец Георгий, действительно, в этом году исполняется десятилетие гонений, которые были развернуты на отца Георгия и на все наше братство. Сегодняшнюю встречу мы решили посвятить истории Преображенского братства с тем, чтобы не просто отметить этот юбилей, но и вспомнить важные для нас и для всей новейшей истории нашей церкви моменты, чтобы постараться их еще раз, может быть по-новому, осмыслить, тем более, что здесь присутствует, я думаю, много людей, которые не только не были на службах во Владимирском соборе нынешнего Сретенского монастыря, но и в храме Успения Пресвятой Богородицы в Печатниках, так же, как не были, наверное, и в храме прп. Феодора Студита, не говоря уже о соборе Рождественского монастыря.

Далее текст представляет собой совместный рассказ нескольких участников и очевидцев о событиях 1993—2003 гг. Редакция сочла возможным указывать имя говорящего лишь в тех случаях, когда это существенно для понимания смысла и контекста реплик.

В этом году, а именно 27 октября, исполняется десять лет с того дня, когда патриарх Алексий II подписал указ о том, что отец Георгий снимается с должности настоятеля Владимирского собора бывшего Сретенского монастыря. Затем две общины в этих храмах были фактически соединены в одну в Успенском храме.
Мы постарались пригласить сюда, за этот стол, тех людей, которые непосредственно были связаны с историей Преображенского братства с самого его начала, с самых истоков. Всем братьям, которые здесь сидят, вы можете задавать вопросы. Нужно сказать, что вчера несколько человек пытались подготовиться к этой встрече и стали вспоминать, листать какие-то документы, доставать какие-то газеты, письма и пр. И получилось столько, что не то что часа-двух, но и дня бы, нескольких бы дней не хватило на то, чтобы рассказать обо всем подробно. Десять лет есть десять лет, особенно когда события касаются тысяч людей, можно сказать, даже десятков тысяч. Ведь только полное оглашение прошло более десяти тысяч взрослых людей. Конечно, судьбы их разные, кто-то уже отошел ко Господу, кто-то живет не в России и не в ближнем зарубежье, кто-то немощен, болен. Судьбы всегда разные, это естественно, но тем не менее порядок цифр достаточно важен. Поэтому мы решились вспомнить на фоне торжеств, связанных с 15-летием нашего Института (о чем мы специально будем говорить в начале декабря на актовом дне Свято-Филаретовского православно-христианского института), так вот, на фоне этой даты мы решились говорить и о том, что еще очень горячо, часто спорно, но что уже имеет для всех нас большое значение. Конечно, Господь выносит последний суд. Конечно, не впустую говорят, что история рассудит. (Правда, история — дело непростое, это знают все историки.) На Божий суд мы не претендуем, не дерзаем, но есть какие-то вещи, которые просто можно показать как факт, что мы и постараемся сделать.
Вообще переносить гонения свойственно всем христианам. Господь говорит: «Меня гнали и вас будут гнать». И еще сказано в Новом Завете: «Кто хочет жить благочестиво, тот будет гоним». Есть еще одна очень важная вещь, одно важное высказывание Священного писания Нового завета: «Горе вам, если все будут говорить о вас хорошо». Поэтому мы с самого начала понимали, что, придя в Церковь, придя ко Христу, мы, как говорится, «подставляемся», мы все входим в ту общность, в то общение, о котором и говорятся эти слова. В советское время все было очень понятно. Гонения шли извне.

0. Георгий Кочетков: Наверное, всем, кто пришел к сознательной, открытой вере, пришел свободно, не просто по инерции воспитания, в советские годы (таковых, я думаю, здесь даже и нет, или почти нет), так вот, для всех, кто пришел к вере сознательно, было ясно — кто враг, кто друг. И было понятно, почему. Мне, например, было понятно, почему с 1968 года мне пришлось переживать весьма длительные и неприятные гонения, скажем, от домашних своих и вполне определенным образом читать в те годы слова Евангелия, что «враги человеку домашние его». Это меня утешало (смех). Поэтому сейчас у меня очень хорошие отношения со всеми моими домашними. Потом, вспоминая свою же жизнь, я вижу, что вполне естественно, что когда я кончил институт и начал работать с 1972 года научным сотрудником в НИИ, с 1973 начались гонения. От кого? От представителей парткома, того-сего (мы ведь уж начали забывать все эти слова). Для того, чтобы не начались большие неприятности не только у меня, но и у моего начальника, начальник придумал послать меня в аспирантуру, куда я поступил в 1974 году и таким образом как бы немножко ушел «и от бабушки и от дедушки».

Это были вторые большие гонения. Потом, естественно, когда я поступил — уже в 1980 году — в духовную академию, меня не смутило то, что КГБ потребовал моего исключения за несколько месяцев до окончания. Это было вполне логично, вполне естественно и это тоже было очень понятно. Прошли годы, пять лет невозможности устроиться на работу, невозможности служить, хотя я был в сане. И тем не менее я и служил как-то, неофициально, пусть не дьяконом, а чтецом, и работал и.о. главного бухгалтера. И т.о. с голоду не умер и за тунеядство посажен не был почему-то.
Но вот изменились времена. Советская власть «издала последний приказ» — всем приказала долго жить. Еще до этого, до 1988 года, начались какие-то разговоры: «А вдруг перестройка что-то изменит в церковно-государственных отношениях?» Никто в это не верил, конечно, — ни в какую перестройку, ни в какие изменения церковно-государственных отношений. Поэтому никто не спешил с выводами. Но я почему-то чувствовал волю Божью в том, чтобы собрать несколько «команд» для открытия храмов в Москве и, когда я был еще дьяконом и служил чтецом около своего дома, на Речном вокзале, мы начали ходатайствовать об открытии храмов, которые были закрыты.
Вдруг открылась возможность получить место дьякона. Правда, ехать до этого места от дома надо было четыре часа в один конец, но тем не менее. А буквально через год, уже в 1989 году, стало возможным то, что казалось совсем невозможным. Меня рукоположили во пресвитеры, дали приход — несколько кирпичей, поставленных друг на друга, т.е. останки церкви, где, как некоторые сидящие перед вами помнят, мы молились с радостью, с веселием духовным. На нас сверху падал снег. Кое-кому захотелось, я помню, снять все это на камеру, и я удивился, когда смотрел этот киноматериал, потому что кинокамера застывала от мороза и пленка приобретала соответствующий цвет — синела. (Смех). Шестопсалмие нам приходилось читать, естественно, с покрытой головой, ну, просто иначе было нельзя. Потом мы начали служить — как хорошо! — в подвале соседнего дома, потому что в таком как бы храме служить дальше было никак нельзя. Подвал нам какой-то дали. Ну, как дали? Мы его просто сами взяли. И начали служить литургию в этих катакомбах.

С самого начала я решил, что надо не реформировать что-то в церкви, а надо просто служить по совести. Я сразу стал по возможности максимально русифицировать все богослужебные тексты для того, чтобы, во-первых, я что-то понимал, и во-вторых, чтобы другие могли хоть что-то понимать — не думать, что они понимают, а понимать. И вот там, под трубами, из которых иногда капала вода на головы нашим братьям и сестрам, там мы и совершали наше служение в богоспасаемом граде Электроугли (простите за советское благозвучие, но что делать).

В это же время наши братья и сестры (а оглашение не прерывалось никогда с 1971 года) решили попробовать перевести меня в Москву. Мы открыли четыре храма. Все храмы древние, замечательные, XVI-XVII веков: начала XVI века собор Рождественского монастыря, великолепнейший храм — Владимирский собор бывшего Сретенского монастыря, рядом тоже храм XVII века Успения в Печатниках, XVII же века был храм Федора Студита. Всего четыре храма.

Мы предполагали, что братство многообразно, и, скажем, в одном храме, Владимирском соборе, где настоятелем был я, можно служить по-русски. В другой мы пригласили священника, который пришел в патриархию из старообрядцев — был такой отец Герасим Иванов в Рождественском соборе. В третий храм мы пригласили отца Павла Вишневского. Пытались в храм Успения в Печатниках, четвертый наш храм (было четыре общины) пригласить отца Виталия Борового. К большому сожалению, он тогда отказался. И получилось так, что я стал настоятелем двух храмов, двух самостоятельных общин. Вторая община была «приписная» община храма Успения в Печатниках. Но туда нас никто не пускал: там был музей Морфлота, ведомственная выставка и т.д. Мы туда ходили крестными ходами, по Большой Лубянке, топали по лужам. И вроде бы все шло нормально.
Конечно, когда мы пришли во Владимирский собор Сретенского монастыря, там сидели реставраторы из Грабаревских мастерских. Мы были уверены, что культура, музейщики с церковью поладят быстро. Получилось, естественно, наоборот, потому что это были советские музейщики, это была советская культура. То хорошо скрываемое, что мы увидели за стенами, нас, конечно, повергло просто в шок. И мы понимали, что они будут бороться, они не будут нам отдавать этот храм. Вообще за каждый храм пришлось бороться очень непростым образом. Но у нас был принцип: во-первых, не употреблять насилия. В то время было очень принято, как вы знаете, просто выгонять старых хозяев на улицу, кем бы они ни были, и захватывать храм — часто с помощью казаков, уже тогда неожиданно объявившихся на нашей земле, или каких-нибудь других молодчиков. Церковные деятели не брезговали ничем, и никому за это ничего не было ни со стороны государства, ни со стороны церковных властей. Так вот, мы не хотели идти этим путем принципиально. И второе, что мы постановили для себя: мы будем отвечать на любую клевету на церковь. Если на нас будут клеветать открыто, мы будем всегда отвечать. Это получилось. Не было ничего такого, что бы звучало как клевета на церковь в связи с нашим пребыванием в этих храмах в центре Москвы и что не получило бы так или иначе своего ответа в прессе, или на телевидении, или на радио.

Друзья у нас были, действительно, замечательные — со времени последних месяцев служения в Электроуглях к нам в братство неожиданно пришел С. С.Аверинцев. Это иначе как чудом назвать было нельзя. Я до сих пор не могу вместить этого, но это было именно так. Вдруг появились другие замечательные люди, которые сейчас часто поддерживают нас — Никита Струве и т.д.

И все было вроде бы ничего, но как-то не ладились у нас отношения с благочинным. Благочинным был некто прот. Владимир Диваков, у которого были довольно сложные отношения с патриархом. (Помню, патриарх на него очень сильно ругался за то, что он не восстанавливает свой храм Большого Вознесения, в котором якобы венчался Пушкин.) Но что-то менялось, и этот священник очень быстро пошел вверх. Все, что мы делали, а что мы делали, я сейчас расскажу — все это я со свойственным доверием к власти рассказывал в патриархии тогда епископу, ныне архиепископу Арсению. И он мне как-то помогал. Говорил:

«Вот вас там обвиняют в том, что у вас есть арка, где должны быть царские врата. Иконостас не сохранился, пустое место, глухая стена, боковые двери. А в центральной арке вы поставили только небольшую низкую преградку. А у митрополита Никодима в домовом храме вообще не было никакого иконостаса, там только преградка была».

Я говорю:

«Да, действительно, я учился в Ленинграде, я помню это».

Он говорит:

«Вот вы и напишите, что вот, у вас такой миссионерский храм, в котором с миссионерской целью происходит богослужение русифицированным образом так, чтобы люди могли соучаствовать в нем».

Мы написали такое большое объявление, помню, повесили его в притвор. Правда, он меня тогда предупреждал:

«Это все хорошо, но я вам все это говорю устно. Если что — я ничего не знаю».

Я говорю:

«Ну, конечно, владыка, разве может быть наоборот?» (Смех).

Однажды я увидел его в нашем храме. Я поворачиваюсь, чтобы дать возглас «Мир всем» и вдруг смотрю, он стоит у входа, так запахнутый — не видно, что архиерей, как будто дьякон некий зашел деревенский. Кто-то его узнал, ринулся под благословение. Он, конечно, тут же отшил сего наглеца-огольца, но потом кто-то из наших к нему подошел, все, что нужно, обговорил, даже спросил: «Ну, как?» — «Как? Ничего», — говорит, -«только непривычно. Но ничего, все нормально». И вот это «все нормально» продолжалось до 1993 года.

Вы помните события 1993 года. Октябрь. Пушки стреляют в центре Москвы. Канонаду слышно у нас в храме, где в это время проходила большая международная конференция, — Афанасьевские чтения, посвященные юбилею отца Николая Афанасьева. (На сына отца Николая, который приехал на конференцию из Франции, все это произвело колоссальное впечатление.) В этом же самом месяце неведомо ни для кого из нас патриарх подписывает указ о том, чтобы меня вместе с общиной перевести в храм Успения в Печатниках, т.е. в мой же, собственно, храм, утверждая, что это один храм, один приход. Слухи-слухи-слухи ходили вокруг нас. Мы действительно совершали Евхаристию очень дерзновенно. Русифицировано, с открытыми царскими вратами. Как я открывал эти маленькие воротца перед престолом перед первым возгласом, так я их закрывал только после отпуста на всех службах. И мы никогда не совершали вместе вечерню и утреню. Мы вечером совершали вечерню, утром утреню, даже Великим постом. (Поэтому мы практически не служили литургию Преждеосвященных даров, это понятно, потому что это вечерня с причастием, или служили один раз за весь пост, не больше.) Мы брали благословение патриарха и на членство в приходе, (и есть это благословение, как вы знаете) и на служения, скажем, в Великий четверг литургии после вечерни вечером, и это благословение каждый год получали. И несколько лет это как-то неплохо проходило.

Потом вдруг патриарх прислал нам такое послание, где просил предоставить тексты русских переводов нашего богослужения для их рассмотрения и утверждения. Мы все написали, но проблема была в том, что у нас не было русских переводов, это была настоящая русификация славянского текста. Т.е. мы уже почувствовали, что информацией патриарх не владеет. А я все эти годы просился на прием к патриарху, чтобы лично рассказать о том, что мы делаем, и всегда получал отказ.

Потом мы сделали некую глупость. Наш староста немножко «распушил хвост» и в присутствии благочинного на очередном годовом собрании в конце 1993 года сказал, что вот, мы начали совершать евхаристию в храме Успения в Печатниках. Какой ужас был в глазах о. Владимира Дивакова, можно себе представить. Как это? Мы еще и расползаемся! Я думаю, что это в большой степени и стимулировало дальнейшие события. Я продолжал просить о встрече с патриархом. И вдруг мне сказали: «Хорошо, встречайтесь». А перед этим, как всегда в конце года, было епархиальное собрание. Я пришел на него как настоятель, вместе со старостой и вдруг слышу из уст патриарха, что в Москве есть некий приход, который почему-то называет себя миссионерско-общинным, но который является на самом деле каким-то новообновленческим. И говорит дальше какие-то вещи, для нас, мягко выражаясь, странные. Т.е. впервые о том, что мы делаем, пусть без наименования прихода, без упоминания имен, персоналий и личностей патриарх вдруг заговорил со своей высокой трибуны в крайне негативном духе. Это был плохой фон для встречи с ним, для того, чтобы ему рассказывать о чем-то. Уже было ясно, что что-то происходит не так.
Так вот, в конце декабря 1993 года я с патриархом встретился, впервые в жизни и единственный раз в жизни. (Голоса: Именно за это — «мы с патриархом…») А, да, правда, действительно. Ну, я думаю, не за эту фразу мы пострадали, но она была «пришита» нам сразу, как и кто это вы такие, что вы с патриархом встретились?

(Виктор Котт: Нужно говорить: «Он принял меня», — Вас же учили!)

Да, вот видите, я плохой ученик, до сих пор не выучился, как надо говорить. Целый час или полтора мы говорили с ним совсем не по делу, в присутствии о. Владимира Дивакова — это не была личная встреча. 0. Владимир Диваков уже все, как надо, подготовил. Я же не знал, что подписан указ о переводе. А патриарх мне представил подметное письмо, мол, читайте и оправдывайтесь. Позже я выяснил: это было письмо, подписанное Алма-Атинским и Казахстанским архиепископом Алексием (Кутеповым). Я не знал, что его подписал архиерей. Мы вели в Алма-Ате оглашение, и я никак не мог себе представить, что человек, с которым мы находимся в хороших отношениях, у которого каждый раз брали на все благословение, напишет, что

«к нам в епархию вламываются из других епархий люди, действуя без благословения»

и т.д. Ведь все было прямо наоборот. Я знал, что там уже созревают какие-то темные силы, но я никак не думал, что это письмо подписано архиереем. Патриарх меня спрашивает: «Так это было?» Я говорю: «Да нет, это все чушь, ничего подобного, все прямо наоборот».

Он еще упомянул о том, что я где-то высказывался в журнале «Новая Европа» о каком-то сотрудничестве иерархии с КГБ. Я говорю: «Ну, да. Я защищаю иерархию». Я же написал там, что… Как я сказал? В редакции Виктора Константиновича я сказал, что на больных не обижаются, когда они бредят. Поэтому иерархию надо защищать. Если твои родные что-то делают неладно и говорят что-то не то, но это делают в бредовом состоянии, ты же не будешь обижаться на это. Патриарха, видимо, не очень устроило это объяснение. Я говорю: «Я писал опровержение. Там были какие-то искажения». Действительно, были искажения в опубликованном тексте, которые могли обозлить кого угодно, но это уже тонкости.
Мы ни о чем приходском не говорили —ни об общине, ни о богослужении, ни о катехизации. На катехизацию у нас было благословение, на институт у нас было благословение, на братство «Сретение» у нас было благословение патриаршее — на все у нас было патриаршее благословение. Только в самом конце мы заговорили о русском языке. Патриарх вдруг сказал мне, что однажды ему пришлось служить по-эстонски — «на этом ужасном языке». Я ему сказал: «Простите, Ваше святейшество, я не могу об этом судить, потому что я не знаю этого языка». Это его еще больше разозлило. Он сказал: «Ну, мы с Вами еще поговорим». И на этом мы простились. Ну, поговорим и поговорим о богослужении — хорошо, прекрасно, почему нет? «Мы еще встретимся, мы еще поговорим», — сказал он.

И вот когда 19 января к нам в храм пришла съемочная группа, то я сказал, что вот да, мы встречались с патриархом, и патриарх интересовался русским богослужением, еще предполагается встреча на эту тему с патриархом. И все, и побежал я служить литургию, потому что уже, как всегда, опаздывал — было огромное количество исповедников. Этот материал прошел по второй программе телевидения и был кем-то в патриархии интерпретирован очень интересно, что якобы я устроил пресс-конференцию после встречи с патриархом, где рассказал обо всем, о чем мы говорили, в связи с чем патриарх больше никогда принимать меня не будет. Во всем этом, понятно, все неправда, кроме последнего.

Продолжение совместного рассказа

Потом к нам пришел такой замечательный, щупленький батюшка, звали его иеромонах Тихон Шевкунов, вместе с кем-то еще, и стал о. Георгия убеждать:

«Ну, вот видите, вот Вас ведь вызвали на епархиальный совет, Вам ведь уже сказали, что с патриархом Вы не встретитесь, Вам выдали указ о том, что Вы должны перейти в храм Успения. Так надо же действовать. Давайте! Я должен здесь служить, меня сюда назначают», — говорит скромно отец Тихон, ласково так.

А мы его не знали и знать не очень думали. Что и кто за ним стоит, мы, конечно, не знали. Мы не знали, что за ним, как говорится, вся Большая Лубянка, уж не говоря про Чистый переулок. (Как он потом уже, похваляясь, говорил:

«Я к патриарху в кабинет дверь открываю левой пяткой».

Может быть, оно и так. Он оказывал патриарху финансовые услуги, т.к. был связан не только с КГБ, но и с мафией, и с банками. Если вспомнить, что такое конец 1993 — начало 1994 года, все станет понятно. Так все начиналось 10 лет назад).

  1. Тихон говорил:

«Я буду служить в этом храме».

  1. Георгий отвечал:

«Но я просил же Святейшего о встрече, чтобы объяснить ситуацию, что здесь у нас еще институт и масса всяких детских духовных учреждений, то, се, и что просто неправда, что у нас в двух храмах только один приход».

Связанные с этим и последними волнами гонений указы опубликованы в трех выпусках сборника «Христианский вестник» -ХВ-1, ХВ-2 и ХВ-3. Это сборники, где даны важнейшие документы, связанные с этой историей. Причина, т.е. повод, была очень интересная:

«В связи с созданием подворья Псково-Печерского монастыря, который находится в очень тяжелых условиях существования, нуждается в доходах, Мы предоставляем ему собор Сретенского монастыря со всеми прилегающими к нему помещениями»,

а приход пусть остается в храме Успения. Там, правда, не упоминалось о том, что этот храм был недоступен, потому что там был музей, и никого на порог не пускали. У нас было буквально 20 квадратных метров, где мы могли как-то служить.
Пока мы вели устные переговоры с отцом Тихоном, мы ему говорили, что мы не уедем и мы не откроем ему Владимирский храм. Пусть патриарх даст официальную бумагу о том, что о. Тихон должен здесь служить, а о. Георгий должен служить, скажем, в храме Успения. И очень долго никакой бумаги официальной не было. И мы подумали:

«Это вполне естественно. Патриарх же не может выполнять функцию уполномоченных совета по делам религий. Он же не может уничтожать живое евхаристическое собрание. Было больше их в Москве, а станет меньше. Так делали КГБ-шники в советское время. Это невозможно!»

Накануне Сретения мы не открыли храм пришедшим с отцом Тихоном людям. Мы совершали вечерню в храме Успения, а Владимирский храм был просто закрыт. Там сидел один оглашаемый, по профессии милиционер. Он сидел там в форме. Но когда на следующий день о. Георгию принесли официальную бумагу от патриарха…

О. Георгий Кочетков: Я действовал как законопослушный и всегда подчинявшийся иерархии человек. Ну, было сказано «сослужить» с о. Тихоном на Сретение, я и сослужил. Некоторые из вас помнят, как это происходило. На день праздника в храм пришли казаки с нагайками, какие-то корниловцы и черносотенцы пришли. Многих из них туда просто-напросто согнали. И мы слышали все их разговоры, они же не знали, кто свой, кто чужой. Некоторые из них говорили: «А чего мы их гоним-то? Священник как священник, православный…» Им отвечали: «Нет, это жидовствующие! Это с XV века такая ересь есть на Руси» (общий смех). Так им объясняли. «А, тогда понятно».

Интересно, что перед такой литургией вдруг был звонок: звонила супруга Александра Исаевича, Наталья Дмитриевна Солженицына. Я ей объясняю: «Вокруг храма вот такое происходит. Что мне делать?» Ну, мы с ней поговорили. Она все быстро поняла. Понятно, что они в то время были еще не в России и помочь ничем не могли. Конечно, как только все это произошло, нас заставили оттуда уехать, и мы уехали. Не быстро, конечно, очень медленно мы уезжали, но уезжали. Понятно, что этим заинтересовалась и пресса, и люди заграницей. Поднялась большая волна. Многие самые авторитетные люди выступили в нашу защиту, в т.ч. митр. Антоний Сурожский вместе с советом всех церквей Великобритании. Была бумага и от всего клира Сурожской епархии во главе с митрополитом Антонием, и бумага от Совета церквей. Были письма из Парижа, не только от Струве. Были письма от Аверинцева и других академиков, ученых, писателей, деятелей культуры и искусства и от священства. Но любое высказывание в нашу защиту вызывало лишь самую негативную реакцию. Ну, может быть, что-то вам почитать, чтобы вы почувствовали дух эпохи.

Читается письмо от клира Сурожской епархии и от архиеп. Михаила (Мудьюгина).

Продолжение совместного рассказа

Еще была попытка собрать подписи духовенства. 34 священнослужителя, причем все очень известные, подписались под письмом в нашу защиту. Потом ни один из них не остался без «внимания» со стороны высшей церковной власти, был удостоен им так или иначе — кого-то начинали гнать прямо, кого-то не прямо. Положение этих людей было очень разным, но все ощутили на себе, так сказать, последствия этих своих подписей. А суть письма, мягкого по тону, конечно, была только в одном: призыв к разговору об этом, обо всем, что делается в нашем приходе: надо говорить об этом, надо обсуждать это в церкви, надо диалогизировать, и только это и требуется.
Потом начались трудные годы. Мы Божьей милостью неожиданно быстро освободили храм Успения, буквально в течение года. Как мы освободили Владимирский собор и полностью его восстановили, так и Успенский храм. И оказалось, что туда помещается не 50 человек, как думали люди, которые нас туда переводили, а до тысячи. Это было разочарование для них. Но, правда, мудрый отец Тихон Шевкунов, еще пока выгонял нас из Владимирского собора, нам говорил:

«Берите, берите все, все свое берите в храм Успения. Все берите! Мы все равно у вас все заберем вместе с храмом Успения!»

Еще в начале 1994 года он пророчески предвидел каким-то неведомым нам путем события середины 1997 года. Конечно, он угрожал мафией. Ну и что же? Мало ли чем он угрожал? Угроз было много, угрозы были самые разные. Позже мы узнали, что в одном из монастырей даже как бы готовилась команда для физического устранения отца Георгия. Но — не имей сто рублей на Руси, а имей сто друзей. Это закон жизни в нашей стране, в нашей церкви тем более. Поэтому, конечно, о. Георгия сопровождали везде, днем и ночью. Он не оставался никогда один не только из-за своего диабета, что, действительно, требует постоянного внимания днем и ночью, но еще и по этим соображениям. Он никогда не выходил на улицу, чтобы рядом не шел кто-то из наших братьев. Он тогда над этим посмеивался, но потом узнал, что действительно, не все было так уж фантастично, как некоторым казалось.

Очень интересно, что у нас всегда, когда шла Светлая седмица, как вы знаете, всегда светило солнце. И когда были праздники наши престольные, тоже было всегда солнце. И первый раз на Владимирскую полил совершенно страшный ливень, когда отец Тихон с самой Владимирской иконой шел крестным ходом из Кремля впервые во Владимирский собор Сретенского монастыря. Он шел, конечно, с копией. Ливень был просто ужасный. С тех пор эти крестные ходы, которые, видимо, хотели возродить по дореволюционному примеру насельники новоявленного подворья Псково-Печерского монастыря, не проводились.
Конечно, очень быстро бывший Сретенский монастырь превратился в просто Сретенский монастырь, отец Тихон стал его наместником, настоятелем — патриарх. Конечно, то, что мы увидели, нас потрясло и шокировало. Здесь сидит Володя Якунцев, он жил тогда в нашем «красном доме», он бы лучше рассказал. Он человек аскетического настроя, с соответствующим пиететом перед монахами, монастырями. И в первую же ночь он услышал: «Глас девятый. Шумел камыш…» Буквально. Понятно, что когда он с самого начала увидел в стельку пьяных монахов, которые пели на «девятый» глас «Шумел камыш…», его иллюзий как-то поубавилось. Он даже сделал дерзновенную попытку их сфотографировать, пришел, открыл дверь и — пш! Тут они немножко обиделись… Много можно рассказывать, просто нет сейчас времени.

На нас началась массированная атака. Нам приклеили ярлык некоего «неообновленчества». Ведь все это разрабатывали идеологи с Большой Лубянки и с Чистого переулка, сами же понимаете. Поэтому нужна была идеология, нужно было это как-то обозвать. Если между собой они называли нас жидовствующими, этого же нельзя было открыто сказать — неприлично, неудобно. А открыто это называлось «неообновленчество», хотя знающие, что такое обновленчество, удивлялись — какое отношение это имеет к нам? Никакого. Тем не менее, это были годы, когда в церковь приходило много людей, которые ничего толком не знали, как, впрочем, не знают и сейчас.
В 1994 году собралось сразу несколько конференций. Первая была какая-то мелкая, проба пера против нас. А о второй мы вдруг узнали за несколько дней — узнали, что Тихоновским институтом, который мы считали дружественным, собирается конференция, которая называется «Единство Церкви». И нас туда приглашают на выступление. 0. Георгий написал доклад со всеми аргументами, с рассказом о том, что надо делать в нашей церкви. И вдруг накануне, буквально ночью перед открытием конференции ему позвонил один знакомый священник и сказал:

«Отец Георгий, будьте осторожны, это чистой воды провокация, подстроенная специально под Вас».

И за ночь о. Георгий написал другой доклад.

Давид Гзгзян: Там дело было так. Отец Владимир Воробьев выступил с идеологическим концептуальным докладом, в котором привел классификацию расколов. Вообще все это происходило под соусом того, что здесь разоблачают раскол. Это был мой четвертый год пребывания в церкви, но уже тогда меня потрясло, прошу прощения, невежество тех, кто все это затевал. Все шло к тому, что действительно, если бы отец Георгий выступил с тем докладом, который он готовил, то там бы весь этот ушат помоев, который должен был быть вылит, прозвучал бы как бы внешне к месту, но только для абсолютных невежд.
Но надо еще представлять себе обстановку. Двухъярусный зал в гостинице «Даниловская», на территории Даниловского монастыря (сразу надо соображать, что значит — гостиницу «Даниловская» предоставили Свято-Тихоновскому институту под это дело, уши настоящих устроителей, понятно, уже торчат). Туда пропускали по пропускам и только благодаря тому, что на входе стояли два наших брата, которые затесались в Тихоновский институт — действительно, он тогда воспринимался все-таки не как враждебный, а как приятельский — и хотя у устроителей было намерение группу поддержки не пускать, тем не менее мы просочились в каком-то количестве.
И надо было видеть этот зал. Это было, конечно, зрелище. Внизу сидел «цвет», прошу прощения, московского духовенства во главе с Шевкуновым, а задние ряды партера и весь амфитеатр — это был студиозусы и сочувствующие Тихоновского института. Картина была просто феноменальная. Четыре архиерея, причем в т.ч. туда вытащили престарелого епископа Василия Родзянко. Он плохо понимал, что происходит. Он был в президиуме, как-то все больше почивал. Я это все более-менее перенес исключительно потому, что тогда у меня церковная реакция была медлительна. Я смотрел на все это буйство как бы немного отстраненно. Некоторые, в основном, сестры, у нас погорячее, они не выдерживали и тоже кричали в ответ на это.

Но там еще, так сказать, в пару к отцу Георгию чехвостился, прошу прощения, отец Александр Борисов. К тому времени он успел издать известную книгу «Побелевшие нивы», где на суперобложке была фотография отца Георгия. И началось. Потом выяснилось, что все звучало вхолостую. А доклады, с позволения сказать, этой братии, пришедшей разоблачать очередной раскол, выстроены были просто жутко: сплошные лозунги, идеология, некоторые заканчивались, действительно призывами «Долой!», «Доколе?» и т.д. Но все-таки это еще был 1994 год и выглядело это убого, потому что они же пытались соблюсти какое-то лицо, придать этому видимость какой-то научно-богословской конференции и позвали туда людей приличных. Помимо отца Георгия, А. М.Копировский тоже выступал, еще один наш брат выступал — Леша Костромин, но он о языке говорил, были люди нейтральные. Был там, например, профессор Осипов из МДА, человек очень многими уважаемый, но при этом не ангажированный совсем. Он выступил приблизительно так:

«Что вы тут вообще, осатанели? Набросились на каких-то батюшек. Вы походите по московским храмам, посмотрите. Вас устраивает то, что там творится? Или на Украине».

Вот в таком ключе. Т.е. там звучали еще такие ноты.

  1. Георгий выступил с другим докладом, но тот другой доклад я очень хорошо помню. Он состоял из цитат. Одни цитаты. Апостол Павел — знаменитая цитата об обновлении, Константин Леонтьев. Разные люди, представители даже разных идеологий.
    В общем, у устроителей все это вышло жутко убого, но для тех, кто ничего подобного раньше не видел, как для меня, это был очень полезный опыт. Такого буйства просто никогда человек не может представить, пока своими глазами не увидит. Но зато тех, кто все это видел, потом уже, например, не удивляла деятельность московской богословской комиссии о. Сергия Правдолюбова. Когда они сделали в 2000 году свои выводы, сразу все вспомнилось, сразу возникли живые портреты кадров, которые это делают, их, прошу прощения за прямоту, интеллектуальный уровень. Несмотря на то, что отец Владимир Воробьев — кандидат физико-математических наук, он, например, выступал с докладом, который был напрочь лишен логики. Это отличительное свойство вообще разоблачительных кампаний. Как только надо кого-то заклеймить, там уже все — пробки и катушки летят, и ничего не получается. Но вот чем знаменателен факт этой конференции: эта кампания лично против батюшки, и т.о. против всего нашего движения приобрела откровенный характер оголтелости. Было понятно, что с этого момента люди не будут стесняться ничего вообще.

Продолжение совместного рассказа

Отец Леонид Кишковский сказал, что это собрание — «духовный большевизм». 0. Леонид Кишковский в Американской автокефальной православной цекрви — то же, что у нас митрополит Кирилл, председатель отдела внешних церковных сношений, т.е. очень влиятельный человек, которого, конечно, тут же «поставили на место». Там вообще на лица не смотрели. Достаточно было чуть-чуть за нас вступиться, тут же люди получали в нос, невзирая на саны и ранги. Вот и его тоже тут же понесли по матушке: не вам, американцам, нам указывать, что такое духовный большевизм. А он, как вы помните, это старая фамилия из русской эмиграции. (Нас многие из американских эмигрантов поддерживали, прежде всего о. Иоанн Мейендорф, но он, к сожалению, умер раньше, в 1992 году).

Интересно, что потом вышла книжка «Единство церкви» как бы с докладами. Но мы ведь записывали сами эти доклады, у нас уже в то время хорошо была поставлена работа. Мы все записывали. И конечно, как вы понимаете, опубликованные тексты очень существенно не совпадают с теми, которые там прозвучали реально, которые были жизни. Некоторые не были включены вовсе, некоторые были сокращены, многие были очень сильно отредактированы, в т.ч. главных деятелей всего этого мероприятия, бывших наших приятелей о. Дмитрия Смирнова и о. Аркадия Шатова. Правда, мы в нашем журнале «Православная община» — надо же было отразить это великое событие — дали не только два текста о. Георгия: и тот, который готовился, но не прозвучал, и тот, который прозвучал, но и текст доклада «противной стороны» — отца Аркадия Шатова, но по нашим пленкам, по записи.

0. Георгий Кочетков: Я помню, когда я об этом сказал отцу Аркадию Шатову где-то на Кипре, на генеральной ассамблее Синдесмоса, что вот, мы расшифровали и опубликовали Ваш доклад вместе с другими материалами конференции, покуда все это прозвучало публично —ух! Да… Так сказать, реакция не замедлила долго ждать. Если уж они не стеснялись шельмовать таких высокопоставленных людей, как отец Леонид Кишковский, то что уж говорить о нас грешных!

Продолжение совместного рассказа

Мы явно были «не ко двору», мы явно были «не в струю». Нам все время намекали: «Вы не понимаете, какие силы против вас. Если бы вы знали, какие силы против вас, вы бы тут же в пепле, разодрав одежды, покаялись».

Надо сказать, есть еще один важный маленький нюанс — из этих истоков, из этого начала, потому что корень был самый важный. Потом из него все росло и растет до сих пор. В январе 1994 года, когда о. Георгия вызвали на епархиальный совет, чтобы вручить указы патриарха, это было отвратительное, просто отвратительное собрание, где никто никого не слушал. Они все время о чем-то упоминали, но замалчивали, как-то так прикусывали язык. И о. Георгий не мог понять, о чем идет речь. «Вот, о вас говорят то-то, вот о вас пишут то-то, вот, вы служите на языке сутенеров и банщиков в Сандунах». Это цитата. Только потом стало известно, откуда это.

Именно к этому собранию была выпущена специальная статья Исатова в замечательной газетке, которая называется «Русский Вестник». Такой националистический оголотелый черносотенный орган. Мы в этом убедились, путешествуя по этим местам. Оказывается, члены епархиального совета Москвы были настроены перед тем, как там появился о. Георгий, и проинформированы по статье в «Русском Вестнике», только они не хотели об этом открыто говорить. Т.е. можно себе представить обстановку епархиального совета Москвы в то время.

С тех пор, с 1994 года, и до сих пор безостановочно каждого клирика, принимаемого в Москву (а открывались сотни и сотни приходов, и рукополагались новые люди, и принимались из разных епархий) спрашивали: «Каково Ваше отношение к Кочеткову, его деятельности, его братству и т.д.?» И достаточно было не только сказать что-то более или менее положительное, это вообще исключено, но даже просто, например, сказать: «Я ничего не знаю об этом. Может быть, можно так, а вот я по-другому действую. Я считаю, что нужно по-другому», этого было достаточно, чтобы человека в Москву не взяли. До сих пор спрашивают. Даже люди, кончившие тихоновский институт, но проявившие когда-либо какой-либо интерес к нам, заведомо лишались и лишаются всякой надежды на служение в Москве, даже если они в Москве прописаны. Есть совершенно конкретные примеры. Те люди, которые учились, получив, скажем, рекомендацию о. Георгия, в ПСТБИ до конца 1993 года, потом были совершенно бессовестно просто изгнаны из этого института, например, с факультета церковных ремесел. Сами понимаете, что ремесла не могут выдержать никакого неообновленчества, кочетковства и т.д. Поэтому ситуация в Москве самая плохая, но на Москву, к сожалению, слишком многие смотрят не только в России и не только в ближайших от Москвы епархиях и городах.

Это все тянулось до 1997 года. Выпускались книжки «Антихрист в Москве», «Протестантизм восточного обряда», «Сети обновленного православия» — самое любимое чтение православного народа. Почти все эти книги изданы без благословения патриарха. Обратите на это внимание, эти основные книги все были изданы без благословения патриарха, но это не мешало им продаваться во всех храмах не только Москвы, но и во всех других епархиях. Тираж был 10—15 тыс. экземпляров. Это было такое распределение по всем приходам. Можно было в приходе Библию не найти, но эти книги можно было найти во всех местах.

Потом уже архиепископ Арсений признался: мы вам сделали рекламу мировую. (Смех) И ведь и правда сделали, у нас бы никогда таких средств не хватило. Скажем, в передаче «Русский Дом» говорилось как-то, что «за ними стоит вся мощь Ватикана» -не за «Русским Домом», конечно, а за нами. (Смех) И т.д. и т.д. Если сейчас пересказывать весь бред и всю фантастическую совершенно кампанию, то это просто невозможно. Понимаете, нельзя придумать таких вещей. Нужно иметь определенный склад ума, характера и, видимо, специфический опыт работы. Конечно, отец Тихон Шевкунов — человек умный, в отличие от многих его, так сказать, подельников. Он все планирует. Он нам всегда заранее говорил: «Тогда-то вас выкинут оттуда, вот тогда-то — оттуда, вот тогда-то будет то-то». Они устраивали погромы. Действительно, один раз выкинули со второго этажа на первый и иконописную мастерскую со всеми иконами, и всю библиотеку нашу и т.д. А почему нет, собственно говоря? Мы говорили о том, что это погром, это и был настоящий погром. Приходил Диваков, смотрел, и другие приходили, они не нашли, естественно, никакого погрома: нет, что-то где-то случайно немножко не так, но мы ничего не знаем. Но у нас до сих пор сохранились фотографии.
Мы долго тянули с институтом — его помещения больше года оставались на территории Сретенского монастыря. Потом о. Тихон пошел даже на то, что на некоторое небольшое время дал нам маленькое помещение на Мясницкой улице для того, чтобы туда свезти вещи. После этого мы поняли, что скоро к зиме все останется «под небом голубым». И мы стали собирать средства на приобретение помещения для института. Тогда у нас еще был Успенский храм и в храме Успения о. Георгий мог выступить с амвона с просьбой о пожертвованиях в адрес всех прихожан нашего храма и нашего братства. И действительно, хотя в абсолютно денежном выражении это была не очень большая сумма — вы сами понимаете, как люди живут у нас — но это были искренние пожертвования от многих и многих людей, которые иногда готовы были снять свои обручальные кольца, свои серьги буквально, тут же в храме, отдать какие-то фамильные ценности, т.е. как на войне.

Вот ощущение, что мы на войне, что это — война, возникло сразу с конца 1993 — на¬чала 1994 года. Ну, а коли война — значит, нужна тактика и стратегия. И она у нас была. Сейчас можно сказать об этом открыто. Мы, например, всегда были за мир. Мы всегда были готовы совершенно искренне пойти на мировую. Мы выработали молитву за врагов. Нам было очень важно самим не заразиться той злобой и теми страшными греха¬ми, которые ежедневно в том или ином случае проявлялись. Но мы понимали, что результаты «мирных переговоров» будут в той или иной степени зависеть оттого, как дела идут «на фронте». Если мы не будем воевать, если мы не будем сопротивляться, то никакого мира мы никогда не увидим. Это стало нам ясно очень быстро. Мы поэтому вели и информационную войну. Нас этому быстро научили, особенно после событий 1997 года, когда мы очень много проворонили, а уже начиналась эпоха интернета. Так, вдруг мы получили из-за границы совершенно жуткую реакцию на то, что произошло в середине 1997 года, 29 июня, от иностранцев, которые утверждали, что мы там били какого-то священника и т.д. и т.д. Мы думаем: откуда эта клевета? И вдруг обнаружили: в интернет поставил один священник, друг о. Дмитрия Смирнова, эту клевету — первым! Т.к. события были очень громкие, то это и читали. А мы ничего не поставили, просто мы не работали с интернетом. Вот тогда мы уже поняли, что информационная война — это самая настоящая война. Что люди в первый раз прочтут, по тому они, к сожалению, во всем мире и судят. И мы стали работать на опережение. Мы стали помещать смелую открытую информацию для того, чтобы не повторились наши ошибки середины 1997 года, когда мы вели себя очень расслабленно.

Надо сказать, что события 1997 года были более тяжелыми, чем конца 1993 — начало 1994г. Потому что когда нам в конце Великого поста в Великую среду вечером вдруг прислали второго священника, было сразу ясно, что это чужой человек. Но мы немножко недооценили это. И тут сыграло свою роль наше прекраснодушие, специфически русское. Мы же ему покажем, как хорошо может быть в церкви. Он же еще молодой человек, которого только что рукоположили, который будет совершать свою первую литургию как священник у нас в Великий четверг! Мы были уверены, что что-то сдвинется. Он происходил из баптистской среды. Как позже выяснилось, человек не вполне душевно здоровый. Он «дал нам прикурить» с первой службы, в Великий четверг. Мы служили утреню, потому что литургия в этот день, естественно, должна была быть вечером с вечерней. И когда мы совершали эту потрясающую, изумительную утреню Великого четверга, уже по тем замечаниям, которые он делал о. Георгию у престола, о. Георгий все понял сразу и понял, что он ничего здесь сделать не сможет, что здесь если кто-то что-то сможет сделать, то только народ. К сожалению, услышан он не был.

Когда в 1994 г. мы закрыли под Сретение Владимирский собор, шла речь и о том, что «…в патриархии, пока, во всяком случае, будет этот патриарх, нам этого никогда не простят. Это будет война до конца». Так оно и оказалось. 10 лет это длится, никаких компромиссов никогда не было. Если они и отступали, то по необходимости, потому что где-то мы наступали, но не потому, что хотели отступать.

О. Георгий Кочетков: Я помню, как я читал Евангелие в Великий четверг в том 1997 году. Для меня ожило каждое евангельское слово. Это было потрясающе. Я понял, что то, что там написано, это то, что происходит как бы сейчас, в данный момент. Ну, конечно, как всегда, в храме было не слишком много народу, мягко скажем. Все готовились к вечерней литургии, а утром в Великий четверг, когда происходили какие-то важнейшие вещи, многих, увы, слишком многих не было. Мы не смогли, в отличие от Владимирского собора Сретенского монастыря, достичь того полного внутреннего единства, которое было нужно. Здесь было слишком много сердобольных сестер, которые говорили:

«А давайте мы дадим ему шанс. Это мы виноваты. Мы его принимаем слишком жестко. Надо его принять с такой любовью, чтобы он мог измениться».

Конечно, трудно осуждать этих братьев, сестер за такую наивность. Мы все когда-то были столь же наивны. К сожалению, они не слушали. Я тогда пошел на вещь почти непозволительную: я с амвона немножко объяснял ситуацию. Я говорил значительно больше, чем можно говорить в таких случаях. Но все прошло «мимо ушей».

  1. Михаил Дубовицкий не признавал наше богослужение, не признавал нашу евхаристию, не признавал русского языка. Это привело к тому, что когда я читал Евангелие по-русски, он в алтаре садился: ну, как же, по-русски это так, это для проповеди можно, а во время проповеди можно посидеть священнику-то, это же не Евангелие. Когда я в день своих именин, на Георгия Победоносца, в Светлый вторник, совершал евхаристию, он повторял не только слова, но и все мои действия, переосвящая Святые Дары, только на церковно-славянском языке, по своему служебнику. Я ему сказал, что это недопустимо (я предупредил его еще раньше, потому что попытка этого была накануне). Я думал — мало ли, может быть, он не знает, что этого нельзя делать? Я, конечно, догадывался, что он все понимает, но я знал: его надо предупредить. Я понимал, что жаловаться некому, потому что —как жаловаться тому, кто его послал? Это бессмысленно.

Продолжение совместного рассказа

Он проявил себя по-своему смелым человеком, он не стеснялся, говорил открыто, кто его направляет, с кем он консультируется: архиеп. Арсений. Он чуть-чуть прикрывал отца Тихона. Мы позже узнали, что о. Тихон-то его, в основном, и готовил ко всему этому, как и.вообще Сретенский монастырь. Видимо, такая была установка —Тихона прикрывать, а об Арсении говорить открыто. Но, может быть, он хотел нас запугать, мол, Арсений — всесильный человек в Москве, он занимается Москвой, патриарх не занимается.
И хотя о. Георгий действительно говорил очень много, в надежде на то, что наши братья и сестры что-то увидят и услышат, к сожалению, тут действительно полного единодушия не было. Это было плохо. Правда, когда уж произошли события 29-го июня, когда о. Михаил Дубовицкий в день всех святых российских устроил свою провокацию, которая кончилась плохо для него самого в первую очередь (потому что известная русская пословица «Когда Бог хочет наказать человека, он отнимает у него разум» сработала безотказно и для всех неожиданно — и для него и для нас), из Успенского храма ушли все, даже те, кто немножко осуждал нас. (Не все были, к сожалению, на литургии 29 июня, поэтому кто-то знал о происшедшем только по рассказам). Как в свое время в 1994 году из Владимирского собора Сретенского монастыря ушли все наши прихожане, их было тогда уже около тысячи, так было и в 1997 году, когда нас стало уже в два раза больше.
Накануне 29 июня о. Дубовицкий репетировал в алтаре — вы это, может быть, знаете: садился на пол, делал все то же самое, что назавтра. Он как бы готовился, но мы не знали — к чему. А потом он пришел на литургию, спровоцировал сознательно конфликт на утрене, начал читать канон не так, как его благословили. Мы уже должны были к этому времени начинать литургию, поэтому о. Георгий благословил читать канон на два. А он нарочно встал на амвоне и стал читать параллельно с чтецами на шесть. 0. Георгий ему говорит:

«Если Вы хотите прочитать весь текст, идите в алтарь и там тихонько себе прочтите все каноны».

Так делается, это нормально было бы. Ну, мало ли, человек такой ревностный, что хочет прочитать праздничную воскресную службу полностью — ну, пожалуйста, кто ж мешает? Сам делай, но литургия должна в 10 часов начинаться.

Сейчас-то нам давно понятно, что все варианты были разработаны не только Шевкуновым, но и его КГБ-шными друзьями, что здесь профессионалы работали. И о. Михаил имел очень четкие указания, что делать в одном, другом, третьем случае. Причем они к этому подготовились очень хорошо. По¬том в этом признался один из милиционеров, да и один из наших знакомых семинаристов, который в тот день гулял по Сретенскому монастырю, видел, как там шла эта подготовка.

С о. Михаилом всегда приходила «группа поддержки», в основном из Сретенского монастыря, хотя и радио «Радонеж» ежедневно вещало, раздувая конфликт и призывая всех своих слушателей в наш храм для поддержки якобы «верного стража православия о. Михаила Дубовицкого». Ну, приходило человек 20—30—40. Мы все снимали всегда на пленку, с первого же дня его появления. А в тот день, когда была основная провокация, так получилось(!!!), что у нас было даже две кинокамеры. Правда, снимали, к сожалению, люди крайне неумелые, поэтому некоторые искажения чисто психологического свойства, которые можно было использовать против нас и которые понятны профессионалам, но не очень понятны простому народу, потом-таки и были использованы таким образом. Из наших же пленок, которые мы предоставили для комиссии, образованной патриархом, потом «Радонеж» вместе со Сретенским монастырем сделали монтаж, а на самом деле подделку, которую назвали «Разоблачение». Там были комментарии только с их стороны и были прямые подтасовки и клеветнические вещи. Например, там, где о. Георгий говорит: «Не вызывайте скорую помощь», вырезали «не» и стало звучать: «Вызывайте скорую помощь» и т.д.

Так вот, эта группа поддержки, когда уже начался сам инцидент и Дубовицкий зашел в алтарь и заперся там, вызвала милицию. А перед этим его перестали выпускать из храма, потому что он в облачениях хотел выйти на улицу и начать бучу на улице. Мы же испугались, что он просто окажется под машиной, а мы будем виноваты, или побежит в Сретенский монастырь и оттуда при¬ведет народ и устроит столкновение.

Тот лейтенант, который приехал с нарядом милиции и прошел в алтарь, сказал потом в интервью одному нашему брату две важные вещи: во-первых, что у них, когда они еще только ехали в храм, был приказ не трогать Дубовицкого, а во-вторых, что никакого расследования (на которое ссылался начальник отделения милиции, подписавший на следующий день документ о том, что якобы была драка священнослужителей в алтаре и было избиение) на самом деле не было, что его — единственного из всего наряда свидетеля того, что происходило в алтаре — вообще никто ни о чем не спрашивал и ничего не просил писать или подписывать. Это интервью, к слову говоря, опубликовано в сборнике «Христианский вестник N 3».

Мы много интересного узнали позже, но тогда мы этого не знали. Кто-то из наших прихожан, без благословения и ведома о. Георгия, к сожалению, вызвал скорую помощь, сказав, что человек не в себе, он в алтаре орет, что его бьют, хотя до него никто пальцем не дотрагивается, валяется по полу и, простите, кричит на весь храм, что его убивают. Действительно, приехала психиатрическая скорая помощь. Там был очень интересный врач — старый фронтовик, которого ничем не удивишь и не запугаешь, некий доктор Шафран. Он пришел: «Где у вас тут? Кого тут убивают?» (Смех). Причем все это сохранилось в записи на пленке —как потом вышел милиционер и сказал народу, что священник-то кричит, когда его никто не трогает, и никакого насилия не совершается: «Просто батюшка немного не в себе». Он говорил про Дубовицкого, естественно. (Смех). Понятно, что в пленке Сретенского монастыря «Разоблачение» ничего этого нет. Все это было вырезано, все было поставлено с ног на голову.

Доктор долго разговаривал с отцом Михаилом, призывал его не беспокоиться, не кричать и пр. А потом отозвал нас в сторону и сказал, что здесь необходима срочная госпитализация. Он поставил диагноз «Острый дебют шизофрении», он нам этого тогда не сказал. Мы позже получили бумагу. А нам он сказал, что это острый психоз. 0. Георгий ему сказал, что это просто провокация, что о. Михаил притворяется:

«Вы же видите сами, что он просто КГБ-шник и все».

Врач ответил:

«Да, но это уже перешло границы нормы. Другого выхода просто нет. И ваши должны помочь, потому что представьте себе, если я сейчас призову наших фельдшеров, по инструкции они должны его связать и вынести. Представьте себе, что тут начнется».

А уже из Сретенского монастыря бежал народ, естественно, начиналась раскачка ситуации. Одному из наших братьев, Володе Кулыгину, вот он здесь, дали уже в нос — кровь пролилась в храме, действительно, пролилась, но это была кровь наших прихожан, а не Дубовицкого. Это, понятно, была небольшая кровь, ему просто дали в лицо, но все-таки этот факт был. И когда доктор Шафран о. Георгию это все объяснил, о. Георгий сказал: «Хорошо, я попрошу наших алтарников помочь». Они стоят, боятся до о. Михаила дотронуться. Они тоже были в стрессовой ситуации, потому что он в течение двух часов орал, что его убивают. Представьте себе в алтаре ситуацию. А в алтаре было полно народу, воскресение, праздник всех святых российских. И мы в этот день должны были уезжать в паломничество.

О.Георгий Кочетков: Причем самое интересное то, почему это произошло именно в этот день. Мы в этот день уезжали в паломничество. Я же вел переговоры с патриархией, убеждая, что невозможна же такая ситуация на приходе (помните, мы вам только что рассказывали о стратегии и тактике?). И я дошел до митрополита Сергия, управляющего делами патриархии, и мы с ним договорились за два дня, в пятницу, 27 июня, что он доложит об этом патриарху и что этого богохульника вообще уберут из нашего храма. Т.е. я добился своего. Это было очень трудно и очень важно. Но, видимо, кто-то узнал об этом. Наверное, митрополит Сергий кому-то об этом сказал — о. Владимиру Дивакову, архиеп. Арсению, неважно кому. Видимо, он начал как-то действовать в соответствии с этой договоренностью, что совсем не входило в планы тех, кто посылал к нам о. Дубовицкого. Поэтому буквально на следующий день, в субботу вечером, он стал это «репетировать» на службе, а в воскресенье он это все устроил.

Продолжение совместного рассказа

Мы могли бы, конечно, все это стерпеть. Отец Виталий Боровой нам говорил:

«Терпите все, что бы он ни делал, даже если он будет устраивать туалет из алтаря, даже это терпите!»

Но мы не могли, тут мы не могли. Когда он действительно, пусть не в прямом, а в переносном смысле из алтаря стал устраивать туалет, мы действительно поставили преграду, потому что если осквернение святыни и открытое богохульство можно терпеть, тогда зачем вообще нужны алтари и святыни? Мы уже видели, как «оккупантами» во главе с Тихоном осквернялся ненавистью, злобой, клеветой алтарь Владимирского собора Сретенского монастыря. Мы видели, что после этого происходило, мы видели, как гас этот светлый когда-то храм. И вот здесь мы не послушались отца Виталия. Терпеть все, абсолютно все мы не смогли. Поэтому мы поставили преграду, поэтому была развернута вся эта оборона.

Мы в этот день уехали в Новгород, уже предчувствуя, что будет за этим. Пока мы были в Новгороде, они пошли якобы собирать документы в милицию. Мы позже узнали, что милиция-то была уже вся подкуплена и они уже все получили соответствующие «ЦУ». Начальник отделения милиции Римский — это же просто булгаковский, простите, персонаж (смех) — подписал документ по требованию о. Тихона и патриархии (а может быть, и по звонку сверху), что якобы было проведено расследование и выяснилось, что когда милиция вошла в алтарь, они увидели, как там дерутся священники и что некий священник по фамилии Кочетков избивает некоего священника по фамилии Дубовицкий. И чуть ли не на следующий день патриарх лишь на основании этого фальшивого документа издал свой указ. Точнее, так: 30 июня Римский подписал этот милицейский документ. 1 июля патриарх уже подписал распоряжение о том, что отец Георгий отстраняется от настоятельства, о том, что участвовавшие в этой «расправе» отлучаются от причастия, но без называния имен, и о том, что церковному совету предложено сложить полномочия и т.д. 2 июля, буквально на следующий день — при этом они, естественно, никого не вызывали — о. Александр Абрамов, секретарь о. Владимира Дивакова, получил единственный документ о якобы состоявшемся расследовании у Римского, и 2 же июля патриарх подписал указ об отстранении отца Георгия и о запрещении его в священнослужении до окончания расследования инцидента, поручив расследование некоему епископу Алексию Орехово-Зуевскому. И только через две недели после указа назначил комиссию. Мы тогда были недолго в паломничестве, дня три-четыре.

Дмитрий Гасак: Интересная деталь. Мы с отцом Георгием после Новгорода поехали еще во Псков, где встретились с тоже уже беззаконно запрещенным в священнослужении отцом Зиноном и отцом Виктором и один день сидели во Пскове, чтобы приехать в Москву в субботу, в выходной день (нам уже по телефону рассказали, что на телевидении в передаче «Русский Дом» и по радио «Радонеж» уже раскрутили истерию). Мы думали: в выходной день вряд ли до подробного разбирательства с нами кто-то будет встречаться. Но нам позвонили и сообщили, что отца Георгия вызвал к себе митр. Солнечногорский Сергий, Управляющий делами МП. Был очень жаркий солнечный день. И когда мы приехали и отец Георгий вошел в кабинет. Вдруг, как знак Божьего гнева, загремел гром среди совершенно ясного неба. Я увидел, как о. Диваков бегает туда-сюда. Все было понятно. Нам вручили указ о назначении и. о. настоятеля Успенского храма отца Олега Клемышева, который всегда служил в храме «Большое Вознесение» у отца Владимира Дивакова и был нашим благочинным. И только через две с лишним недели, 18 июля, патриарх назначил комиссию, и только после нашего официального запроса нам дали документы и официально вызвали на комиссию четырнадцать человек.

В это же время Сергей Сергеевич Аверинцев написал письмо патриарху. Думаю, стоить прочитать это письмо, просто чтобы было понятно настроение самого Сергея Сергеевича и общая атмосфера.

(Читается письмо С. С. Аверинцева).

Продолжение совместного рассказа

В сам момент этого конфликта, этой провокации, его устроителями, видимо, никак не предполагалось, что о. Михаила Дубовицкого все-таки, во-первых, не выпустят на улицу в облачении, а во-вторых, что его удастся вывезти из храма в карете скорой помощи. Когда они это поняли, они пытались бросаться под колеса, и иеромонах Никандр из Сретенского монастыря (по свидетельству Виктора», от,него просто несло сивухой) дирижировал всей этой компанией. Вообще это было довольно жуткое зрелище. Прибыли милиционеры в пуленепробиваемых жилетах и с автоматами, стали вокруг храма. «Группа поддержки» пыталась задержать «скорую», но вот «скорая» уже стала уходить.

Александр Копировский: И в этот момент иером. Никандр — это было при мне, на моих глазах — бросился к окошечку передней двери, где сидел врач, и как бы с таким давлением на него прорычал: «Вези в Сретенский монастырь!» Это, значит, надо было повернуть направо, проехать сто метров и завернуть в монастырь. На что врач ответил абсолютно спокойным голосом: «Вы все здесь не поместитесь». (Громкий смех)

Продолжение совместного рассказа

Надо сказать, врач, Герман Леонидович Шафран, действительно оказался таким кремнем. Дело в том, что в советское время область психиатрии известно чем славилась. И тут же начали вспоминать советские годы и то, как сажали в психушку инакомыслящих и пр. Была целая история, одна история уголовная, это наша борьба с прокуратурой и с милицией по закрытию ряда уголовных дел (одно дело открыла жена о. Михаила). И вторая линия борьбы была по медицинской части — доставание необходимых справок и документов для того, чтобы подтвердить то, что эта госпитализация была законной и необходимой. При Министерстве здравоохранения была создана специальная комиссия из пяти человек во главе с замминистра. Два человека в этой комиссии непосредственно лоббировали интересы патриархии. Туда вызывали отца Михаила и т.д., а из наших никого не вызывали. И, тем не менее, они издали документ, в котором госпитализация была признана законной и необходимой.

Милиция и прокуратура также признали нас по всем открытым делам ни в чем не виновными. 10 или 11 октября мы должны были получить последний документ из прокуратуры или Минздрава, Но буквально за день или за два до этого, т.е. не дожидаясь этих документов, патриарх издал указ об «оставлении под запретом священника Георгия Кочеткова», об отлучении от причастия 12 прихожан, включая Аллу Даниловну, об увольнении приходского совета. Потом мы, естественно, все эти документы опубликовали, но уже никто ничего не слушал. Это была стена лжи, на которую невозможно было никоим образом воздействовать.

Нам всем важно понимать, что после опубликования этих документов милиции, прокуратуры и Минздрава всякое утверждение об избиении и т.д. уже юридически, а не просто по факту, является клеветой. Слава Богу, что у нас была запись — видеокассета, потому что в комиссии Минздрава было всего семь человек, и они не были, естественно, свидетелями происшедшего. Причем, как мы уже говорили, двоим из них была дана установка быть за Дубовицкого и против нас любыми средствами. Это очень важно. Конечно, это была большая история. Конечно, многие наши прихожане старались что-то писать, что-то делать. Но люди, к сожалению, не знали, что делать в такой ситуации. Конечно, никто не бывал в таких обстоятельствах раньше, многие и не знали, что происходит. Многие не знали, что к нам в храм приходит по ночам оперуполномоченный и допрашивает нас всю ночь по этим уголовным делам и т.д. Мы об этом не говорили, а откуда людям знать? Потом все эти дела, естественно, развалились.

Подлоги были постоянные. На НТВ был спущен — сверху, видимо, из «органов» — сюжет в программе «Криминальная хроника», где все, происшедшее в нашем храме, было показано просто в ужасном виде. Потом одна сотрудница НТВ, случайная знакомая, нам рассказывала: когда ведущие удивились этому сюжету, им сказали: «Этого не трогайте!», т.е. то же, что в милиции было сказано: «Дубовицкого не трогать, все! Это вне вашей компетенции».

Александр Копировский: Я дозвонился режиссеру этой передачи Владимиру Кармашкову и пытался с ним разобраться, как-то выяснить, говорил: «Вы хоть приезжайте и посмотрите, поговорите. Почему вы такие вещи показываете без всякого расследования?» Он очень долго отвечал как-то невнятно: «Ну, мы, наверное, что-нибудь опубликуем другое, если вы скажете…» Так я ему звонил четыре или пять раз. В конце концов он, видимо, понял, что с нашей стороны нет никакого подлога и сказал мне прямым текстом: «Ну, поймите! Нам сказали это пустить», после чего я, конечно, сказал, что все понял.

Дмитрий Гасак: Одна важная деталь, о которой также было сказано в указе от 9 октября: все приходские организации, включая Свято-Филаретовский институт, братство «Сретение», детские учреждения передать в ведение отца Олега Клемышева (вместо о. Георгия Кочеткова). И еще осенью была эпопея, когда они пытались как-то это взять, а мы им говорили: «Извините, эти учреждения никогда не были приходскими» (что действительно правда), в результате чего был получен соответствующий указ патриарха, в котором говорилось, что в силу того, что вы не выполняете требования указа, благословения на деятельность Сретенского братства и Свято-Филаретовского института снимаются. Т.е. была волна, которую им нужно было довести до логического конца. При этом никакого смысла из этого выудить было никак невозможно. И они это довели до логического конца, хотя, конечно, уничтожить они нас не уничтожили, и «выдавить нас из церкви в раскол», как говорил о нас Буфеев, у них не получилось. И это очень важно.

Продолжение совместного рассказа

Уничтожить физически они нас не могли — не те времена. Но что они хотели? Они действительно хотели выдавить нас в раскол любым путем. И понятно почему. Достаточно уйти в любую другую юрисдикцию, в любой раскол, куда угодно («Уходите куда угодно!»), и тогда можно будет сказать: «Вы же видите, что начинали с хорошими намерениями какие-то изменения, но вы ведь видите, к чему это приводит!» Для церковных людей это аргумент убийственный: все! Поэтому мы знали, что можем делать много чего, но мы не можем уходить в раскол, мы не можем оставлять свою ответственность за ту церковь, которой руководят такие негодные люди. Но церковь не равна им, этим людям! Церковь — совсем другое. Если мы  уйдем, извините, с кем мы оставим 99,99% церкви? С этой, простите, иерархией? С этими диваковыми, Тихонами шевкуновыми, Воробьевыми, Смирновыми и пр.? С кем? Ради чего в конце концов мы все это делаем? Для себя? Только для собственного спасения? Тогда беги в любой лес и любому волку будь товарищ. Это самое главное.

О. Георгий Кочетков: Так получилось, что с огромным трудом я снова наладил отношения с митрополитом Сергием, который сначала отказывался с нами встречаться, даже не хотел ничего слушать: «У меня нет благословения патриарха с Вами встречаться и вести с Вами дела!»

Продолжение совместного рассказа

Мы месяцами к нему звонили. Обращаться не к кому, наш епископ Москвы — сам патриарх. Жаловаться патриарху на патриарха бессмысленно. В этом смысле наше положение в Москве самое плохое по сравнению с любой другой епархией. Какой бы там ни был архиерей, есть люди над ним. У нас здесь этого нет. И все-таки каким-то чудесным образом о. Георгию удалось договориться о встрече с митрополитом Сергием. Наверное, внутренне митрополит Сергий где-то все-таки понимал, мы ведь ему предоставили пленку, и он, наверное, все-таки ее смотрел, и он-то знал, что реально было. И он о. Георгия принял. И мы стали с ним вести переговоры, которые длились почти два года.
Все были уверены, что никогда не будут сняты прещения ни с о. Георгия, ни с двенадцати прихожан. Ну, может быть, с прихожан бы сняли. (Двенадцать человек отлучили от причастия на три года ни за что, только чтобы о. Георгия держать — это было ясно: вот, заложники. Это ведь террористическая логика). А что от нас требовали? Только одно. Идите, просите прощения у о. Дубовицкого, сначала — идите каяться. А мы говорим: «Пожалуйста! А почему бы православному человеку не пойти покаяться?» Мы в тот же день пошли покаялись, еще не ус¬пели прийти документы из патриархии. Когда мы пришли на исповедь к московскому духовнику и все рассказали, он говорит: «Какие проблемы? Я бы вас сейчас разрешил бы от всего». Но он знал, с кем имеет дело, поэтому потом все оказалось по-другому. Потом нам говорят: «Идите каяться к Дубовицкому, просите у него прощения!» Ничего себе! Называется, битый небитого везет. Но некоторые наши поехали. Ладно! Интересно, что он потребовал: «Подпишите, что вы меня били» (возмущенный шум). Естественно, наши алтарники отказались, само собой. Это бы означало не только себя оговорить, но оговорить всех и вся, и не только находившихся под прещениями, а все братство, всех вообще оговорить. Они, понятно, отказались. И ситуация была патовая, потому что Дубовицкий тут же написал рапорт патриарху: «Приезжали, не каялись». Все!

О. Георгий Кочетков: И нам говорят: «Вы же не каетесь! Вам говорят каяться, а вы не каетесь!» Но все-таки мы встретились с митрополитом Сергием, и, как это ни странно, сначала митрополит Сергий все устроил, в 1999 году уже был готов приход, куда меня должны были назначить настоятелем, но известна и другая сторона: в планы наших основных оппонентов это опять же не входило, и патриарх как-то забыл подписать этот указ. Прошел еще, кажется, год.

Продолжение совместного рассказа

Все это время наши прихожане, причем без всякой внешней организации, каждый раз приходили к патриарху и говорили: «Снимите прещения с отца Георгия и наших прихожан», особенно в прощеное воскресенье, когда каждый подходит под благословение и просит прощения у патриарха; подходили, просили прощения у патриарха и тут же говорили это. Представьте себе: проходят сот ни людей с такими прошениями. Тут уж, действительно, сам с ума сойдешь. И как бы ни реагировал на это патриарх, наши продолжали это делать. Рассказывать подробно сейчас это трудно, но давление с нашей стороны было колоссальное, причем, что удивительно, неорганизованное, во что наши оппоненты, конечно, не верят. Они уверены, что «этот ужасный Кочетков» так организовал свою армию, что каждый ходит по  струнке, и по первому его повелению, только он шевельнет пальцем, тут же все побегут делать исключительно то, что им будет сказано.

О. Георгий Кочетков: Однажды я пришел из больницы на службу в храм Христа Спасителя, чтобы передать патриарху письмо в связи с очередными совершенно отвратительными публикациями о. Буфеева в журнале «Благодатный огонь». Вокруг него КГБ-шники стоят официально — охрана. И тут он начинает на меня кричать: «Что Вы здесь демонстрацию устраиваете?» Я говорю: «Я ничего не устраивал. Я только хочу передать Вам письмо».

Перед этим, конечно, прошло энное количество людей, которые ему о нас говорили, но я же об этом не знал (Смех). КГБ-шник меня схватил за руку, вырвал письмо из рук. Я спокойно совершенно стоял — не первый год, не первый раз. Я говорю: «Я ничего не устраиваю, я хочу передать Вам письмо, у меня другого вопроса и нет». Что говорил патриарх, я дословно не помню, но кричал-кричал, потом говорит: «Ну, давайте письмо». А письмо-то у КГБ-шника, который стоит, делает вид, что ничего не знает. Ну, а мы тоже ведь не лыком шиты были. Человек, идущий за мной, имел копию того письма. (Дружный смех), один к одному. Я говорю: «Дима, давай!» (Радостный смех). Он тут же вынул еще один экземпляр, который был передан патриарху. Кончилось это тем, что когда в очередной раз мы в Прощеное воскресенье в 2000 году, уже проведя три года под запретом, пришли к патриарху, то когда я к нему подошел, он сказал:

«Я сегодня подписал указ о снятии прещений, пойдите, получите».

Но опять же все было не так просто. Патриарх-то сказал, но было много других людей, которые хотели не того, чего хотел патриарх. Но все равно кончилось это довольно прилично. Конечно, это потребовало от нас каких-то компромиссов. Не думайте, что все просто так. Для того, чтобы снять прещения, от меня потребовали признать, что мы не нашли лучшего выхода из положения. Я говорю: «Пожалуйста! Я не знаю, какой лучший выход, но могу представить себе, что какой-то лучший выход мог быть». Это я написал. И второе, что мне сказал митрополит Сергий: «Напишите патриарху, что ваши Преображенские соборы, Вы же их собираете без благословения патриарха…» Я говорю: «Владыка, мы каждый год брали благословение до тех пор, пока в результате провокации против нас не было снято благословение патриарха с братств. И мы рады и сейчас брать эти благословения, мы всегда готовы к этому. Но после официального снятия благословения мы же понимаем, что глупо брать благословение на встречу братства, с которого снято благословение. Это же нонсенс!» — «Но Вы напишите!» — «Хорошо!» Второй компромисс был этот. Я написал, что прошу прощения у патриарха, что мы собирали собор 1998 года без его благословения.

Продолжение совместного рассказа

В 1997 году было собрание братства, на котором было собрано более 1000 под­писей наших братьев и сестер с обращени­ем к патриарху. Его передавала целая де­легация. Патриарх, конечно, был просто в бешенстве, когда митрополит Сергий ему все это передавал. А там как раз была написа­на по пунктам наша основная программа —чего мы, собственно, хотим в церкви. Вы читали, наверное, эти тексты, они опубли­кованы в журнале «Православная община». Кто не читал, почитайте, это будет во всех отношениях интересно и это очень важно, чтобы лучше понимать, что такое наше брат­ство, к чему оно стремится, к чему призы­вает. Там изложены все наши принципы очень открыто, искренне и, кажется, очень внят­но.

Как мы уже говорили, никто не предполагал, что прещения все-таки снимут, поэтому все были в растерянности. Но их сняли.

Александр Копировский: Маленькая ремарка. Когда уже вруча­ли указ отцу Георгию о том, что с него и со всех нас снимаются прещения, архиеп. Ар­сений сказал ему: «Вообще-то патриарх хотел еще год назад снять с вас прещения. А по­чему не снял? Ну, забыл, наверное». Это буквальная цитата.

Продолжение совместного  рассказа

Дальше уже нам было ясно, чего они хотят.Ну, хорошо, коль заставили их снять прещения, пусть через три года, то они даль­ше будут делать вид, что церковь нас не при­нимает: будут назначать о. Георгию такие храмы, где к нам заведомо плохо относятся или будут устраивать нам провокации и го­ворить, что нас не принимает народ: «Вас церковь не принимает! Мы рады бы Вас на­значить на какой-то приход, но это невоз­можно!» Поэтому мы вели себя очень осто­рожно в тех храмах, куда нам дозволяли приходить и о. Георгию дозволялось служить. Но т.к. поводы можно было всегда приду­мать, однажды настоятель храма в Крапив­никах просто взял и сказал о. Георгию: «Я Вам не дам облачений, просто я Вам запре­щаю здесь служить» — «Но не Вы меня сюда назначили» — «А вот идите к Арсению и раз­бирайтесь». Было ясно, что это значит: есть негласное распоряжение Арсения. И был мо­мент летом 2000 года, когда о. Георгий про­сто не знал, куда идти служить. Тогда, слава Богу, наладились как-то сначала отноше­ния с Антиохийским подворьем, потом с Но­водевичьим монастырем, мы ходили попеременно то туда, то сюда. А потом и вовсе перешли в Новодевичий монастырь.

Тем временем патриарх нас по-прежнему не любил. Ведь было сказано в его указе, что вопрос о назначении на приход нужно решать в зависимости от заключения бого­словской комиссии о качестве трудов отца Георгия Кочеткова — православные они или нет, и где-то в мае-июне создается такая комиссия только из сотрудников тихоновс­кого института. Понятно, что они там пона­писали. Кто из вас владеет интернетом, мо­жет посмотреть. Это все есть в прессе. Это был просто тихий ужас, полная некомпетен­тность. Были обвинения во всех ересях во­обще, вплоть до «ереси монотеизма» (об­щий смех). Видимо, это было настолько не­прилично, что даже патриарх не смог на этом поставить точку и вдруг ошеломил всех в конце 2000 года, когда сказал на епархи­альном собрании (чем очень обидел деяте­лей комиссии тихоновского института), что он передал дела в Синодальную богословс­кую комиссию, которую возглавляет митро­полит Минский и Слуцкий Филарет.

Перед этим Тихоновским институтом была издана совершенно потрясающая книжка под названием «Суд им давно готов». Вы можете с ней познакомиться. Мы в ответ удивительно быстро создали ответную книжку. «Все испытывайте, хорошего держитесь» и раздали многим архиереям. Они издавали свой «Суд…» к Архиерейскому собору 2000 года, а мы успели перед ним же издать свой ответ и прямо на соборе раздавали. Очень советуем всем почитать.

Тогда же летом возникло «алма-атинское дело». Но сейчас мы не успеем рассказать о том, как шли круги по всем другим епархиям, городам, странам, потому что тогда мы до утра будем тут сидеть.

Итак, в декабре 2000 г. на епархиальном собрании Москвы патриарх вдруг объявил, что он передал дела в Синодальную богословскую комиссию. А это было для нас лучше, потому что эта комиссия не была создана специально «под нас», она не была избрана из тех людей, оценки которых априори известны, т.е. мы надеялись хоть на какую-то компетентность и объективность, тем более, что о. Георгий давно знал митрополита Филарета и других членов комиссии. Но комиссия тоже оказалась очень трудной и проблемной. На нее давили со страшной силой.

Люди, которые были «за нас», постепенно отстранялись (а там были люди, открыто выступавшие за нас). А потом наши оппоненты сделали хитрость: они добились того, что была образована группа, которая готовила этот вопрос и в которую не вошел ни один человек, хоть как-то хорошо к нам относившийся. Она фактически вернулась к составу первой комиссии, в которую входили только тихоновцы. И они снова занялись тем, чем занимались прежде. Правда — то ли это особая мудрость митрополита Филарета, то ли это особый промысел Божий, но в результате что получилось? Из этих людей отчасти «вышел пар». И они крутили-крутили, но уже неудобно было повторять то, что было в прежней комиссии. И однаж­ды митрополит Филарет на одном из сайтов интернета высказался в своем интервью:

«Не надо было создавать первую московс­кую комиссию. Она была во многом пристра­стной и необъективной».

Потом нас неофи­циально стали «зондировать» и спрашивать, а может ли отец Георгий отказаться, напри­мер, от своих катехизисов и от своей маги­стерской диссертации? Ведь он перед этим издал интервью в НГР, где написал: «Я ни за что свое не держусь».

Таким образом, нас поставили в очень жесткую ситуацию, которая, тем не менее, какой-то выход имела. Нам на две недели дали текст с вопросами и предписаниями. Этот огромный текст заключал вопросы, на которые мы должны был дать богословские ответы, при этом не ссылаясь на святых от­цов ранней церкви (что беспрецедентно вообще в истории всего христианства), не дискутируя с комиссией, не ссылаясь на са­мих себя, на контекст высказываний о. Ге­оргия, не опровергая тезисы комиссии. Все эти предписания были секретными, поэто­му они до сих пор не опубликованы. Там среди пунктов был пункт: без права разглашения. Правда, они были вынуждены вручать эти условия, эти бумаги в присутствии третьих лиц, и эти третьи лица тут же дали интер­вью. 0. Георгий, понятно, ничего не разгла­шал. А третьи лица ничего скрывать были не обязаны, к ним требования не предъяв­лялись. Поэтому М. В. Шилкина тут же от имени института и выразила свое недоуме­ние беспрецедентным и абсолютно антика­ноничным порядком вещей.

Это было действительно беспрецеден­тно. По канонам нашей церкви, вы должны это знать, любая ссылка на цитату святых отцов, которая подтверждает ваше мнение, освобождает вас от ответственности. Ина­че нужно будет обвинять в ереси святого отца. Поэтому прецедентов запрета ссылать­ся на святых отцов никто из компетентных людей в истории вообще не знает. Но тем не менее мы выкрутились, потому что мы заранее к этому готовились. Наша богословская группа задолго собирала цитаты. Мы понимали, что ответить можно только цитатами. И мы за две недели сидения бук­вально днем и ночью создали такой текст, который был ответом на все вопросы, дан­ные нам богословской комиссией. При этом нужно было еще анафематствовать всякое неправославие, что мы тоже, естественно, с большим весельем делали, ссылаясь на тра­диционные православные анафемы. Этот текст сейчас опубликован на сайте нашего института и, к сожалению, только на нашем сайте, больше нигде, но тем не менее, его можно посмотреть в полном виде, там не искажена ни одна буква. Т.о. 5 октября 2001 года мы специально прилетели из Италии, где мы были в паломничестве, для того, чтобы встретиться с митрополитом Филаретом и подписать протокол, который формально закрыл гонения, как-то закрыл, во всяком случае, какие-то претензии к нам.

И сейчас митрополит Филарет, когда его спрашивают о нашем деле, говорит:

«Да, ни­какой ереси там нет, но вдруг там есть что-нибудь раскольническое?» (Он же не может открыто сказать: я поддерживаю отца Ге­оргия Кочеткова).

Фактически что остается на сегодняш­ний день? Кроме этой удивительной, уникаль­ной истории остается испуг многих людей, откровенный страх. Этого наши оппоненты добились. Многие люди находятся в заблуж­дении после пропаганды. Они с необыкно­венной легкостью могут нас назвать каки­ми-нибудь неообновленцами или еще чем-нибудь таким, не зная, что это такое. И пос­леднее: о. Георгий все-таки не восстанов­лен как настоятель прихода, т.е. лично ему приход не дают. Он служит вместе с митро­политом Ювеналием. Митрополит всячес­ки это подчеркивает, как вы знаете. Но это та граница, которая сохраняется. Это тот компромисс, который сохраняется. И вы дол­жны понять, что это означает.

С одной стороны, гонения закончились 5 октября 2001 года. С другой стороны, они продолжаются до сих пор, потому что в цер­кви никто официально правду не сказал. В обществе, в государстве сказали, а в церк­ви — нет. И никто не покаялся, пусть даже косвенно, пусть даже неофициально.

Дальше, что означает компромисс с при­ходом в Москве? С одной стороны, в других епархиях, как вы знаете, есть приходы, в которых служат так же, как мы служили в храме Успения в Печатниках и при этом на­ходятся в более-менее стабильном состоя­нии. Но есть известные вам примеры, когда за малейшее какое-то, так сказать, укло­нение в нашу сторону священников без всяких оснований запрещают в служении, подвер­гают прессингу, прежде всего, психологическому, духовному. Последние примеры в Го­меле и Екатеринбурге не заставили себя долго ждать: сегодня полгода, как одного священника запретили, а другого исключи­ли из клира епархии (пытались запретить, но уже не смогли канонически). А за что? Например, только за то, что человек напи­сал, что надо что-то делать, в т.ч. и с язы­ком богослужения, что нельзя не думать об этом и что в епархии об этом говорить труд­но. Достаточно было написать такое частное письмо, а это частное письмо оказалось по доносу одного из клириков в руках архиерея, и этого было достаточно для начала самых неприличных действий. Это последние полгода, это последние месяцы. Как вы ви­дите, эти священники до сих пор не имеют своих приходов и не сняты те обвинения, которые на них возложены. Во всех осталь­ных епархиях, где пытались поднять ту же волну, удалось ее затушить. Иногда это де­лали сами местные архиереи, иногда это делалось архиереем вместе со священни­ками и мирянами. Но в двух епархиях, как вы видите, два священника пострадали со­всем недавно. И это дело еще не заверши­лось.

А что же все-таки московская ситуа­ция? Это довольно трудный компромисс, потому что, с одной стороны, он удобен нам. Мы достаточно свободны. Например, мы вчера и сегодня вечером могли совершать нормальные богослужения. Если бы о. Георгий был на приходе, разве он смог бы это делать? Он бы служил всенощную и страдал бы от того, что мы должны совершать ут­реннюю молитву в семь часов вечера и т.д. и т.д. Так вот, это действительно компро­миссная ситуация, потому что в церкви много людей, которые нас как-то понимают и под­держивают, людей разного положения — и постоянные члены Синода среди них, и ар­хиереи, и священники, и миряне, много лю­дей православных и даже неправославных, которые это все понимают и однозначно находятся на нашей стороне — и содержа­тельно, и ситуационно. С другой стороны,конечно, есть много людей, для которых сейчас даже заговорить нельзя, например, о необходимости исполнения канонов со­бора 1917—18 годов, о возможности введе­ния богослужения на русском языке по тре­бованию прихожан и благословению епископа — настолько они зомбированы и счита­ют, что это есть отступление от правосла­вия.

Архиереям это тоже удобно. Патриарх как бы замолк. Они пытаются нас игнори­ровать, борются с нами только тогда, когда что-то под руку попадает, а специально этого уже не делают. Вот пытаются это делать в других епархиях, там вроде бы полегче, но, как выяснилось, тоже не очень просто — всего лишь две епархии нашлись, где это дело про­шло, и то, мы думаем, что все-таки удастся выйти из этого положения, хотя ситуация непростая и в Гомеле, и в Екатеринбурге.Эта компромиссная ситуация сложная. Что такое компромисс? Это всегда какая-то условность, это всегда на грани правды и неправды. И поэтому нам с вами надо быть очень осторожными. Многие имеют опыт борьбы за правду Божию, а не за себя. Мы не успели сегодня рассказать ни о храме Федора Студита, где была написана тоже очень яркая страница нашей истории, где много лет служил старостой наш брат Ва­дим Серов, вот он здесь как раз. И тоже, как себя с ним вели, каким образом изго­няли всех наших прихожан и старосту из этого храма, тоже назначив такого же «отца Крокодилия», по выражению архиеп. Арсения. Он ведь сам сказал: «Если не будете делать то, что я вам скажу, мы вам назначим отца Крокодилия».

Мы многого не успели рассказать. Ко­нечно, мы уже должны заканчивать. Мы по­нимаем, что вы все устали. Но мы очень на­деемся, что этот разговор не был впустую, что вы возьмете и прочтете эти книжки, по­смотрите сайты, подумаете, тем более, что здесь сейчас они продаются, их привезли специально.

Так вот, мы, конечно, благодарим Бога за то, что были сняты прещения, за то, что каждый раз это было явление чуда Божье­го, выход из ситуации, которая казалась не­разрешимой, тупиковой. Мы понимаем, что наши силы мизерные, наши средства бук­вально нулевые. Бороться с могуществен­ными политическими, финансовыми, немнож­ко даже криминальными, националистичес­кими и прочими силами, которые готовы пойти на все ради своих интересов, было очень сложно. Это, казалась бы, невероят­но. И тем не менее, мы думаем, что настает время, когда нам будет что сказать не толь­ко друг другу.

Мы сейчас не только значительно луч­ше понимаем, что происходит в церкви и вокруг церкви, не только лучше понимаем те движения, которые были до революции или в первой половине двадцатого века, ко­торые были в нашей церкви — и общинные, и братские движения, а Русская церковь очень богата этим опытом, — но мы каждый год от­крываем что-то новое из существующего ныне или существовавшего недавно или дав­но. Нам в какой-то степени уже понятен этот опыт и мы можем указать на него людям, которые ищут в церкви Божьей Прав­ды, а не интриг, которых более чем доста­точно в мирской сфере, ищут не компро­миссов и лжи, не удовлетворения собствен­ных похотей и интересов. Иначе люди из церкви уходят. И уходят они, к большому сожалению, в большом числе. Люди совес­тливые, молодежь, интеллигенция, люди па­мятливые с трудом мирятся с тем, что сей­час мы имеем во внешней церковной огра­де. Мы-то с вами знаем слова Писания, что Суд Божий начнется со двора церкви, с дома Божьего, но другие могут этого не знать или не понимать.

Нам с вами очень важно разобраться в этом, чтобы и не соблазняться и не соблаз­нять. Нам очень важно понять, как можно бороться с темными силами, не только из­вне приходящими, но и внешне выглядящи­ми как церковные силы. Нам очень важно сохранить верность тому народу Божьему, которому мы служим. Господь нам дает очень много, но не только для нас, никак не для нас лишь. Поэтому нам нужно дальше тер­петь, нам нужно изживать те компромиссы,которые есть и на сегодняшний день. Мы не должны с ними смиряться, мы не должны забывать, что в них есть доля неправды, даже если на сегодняшний день нам такое поло­жение довольно удобно, ведь сейчас мы мо­жем делать все, что нам нужно, быть абсо­лютно свободными и при этом вполне нор­мально жить, причащаться, быть в церкви и при этом не под пятой людей не очень дос­тойных.

И пусть, может быть, это будет завер­шением нашего сегодняшнего разговора. К сожалению, у нас не осталось времени на вопросы. У многих из вас они есть, и слава Богу. Вы можете подходить, спрашивать, писать. Вы можете смотреть книжки, читать (естественно, не только наши издания), раз­бираться. Не случайно в нашей библиотеке выдается свободно вся литература, в т.ч. и издания наших оппонентов. Нам бояться этого не приходится. Конечно, иногда гово­рят: «Дайте нам посмотреть пленку от 29 июня 1997 года». А мы говорим: «Зачем вам? Надо ли?» Ведь то, что отражает, пусть на пленке, такое явление, такие грехи во внеш­ней церковной ограде, тяжким грузом ло­жится на сердце людей. Поэтому берите себе по силам. Мы иногда показываем эту плен­ку желающим. Но это, знаете, немножко, как говорит Давид, не для слабонервных.

Может быть, после этой нашей встречи вы будете готовы воспринять любую прав­ду. Может быть, да, может быть, нет, смот­рите сами. Когда Булгаков писал в «Масте­ре и Маргарите»: «правду говорить легко и приятно», он здесь немного ошибся. Он, конечно, вложил это в уста Иешуа, т.е. Иисуса, но, может быть, эта фраза больше подходит для уст Воланда. Правду говорить нелегко и часто неприятно. Это вы должны знать для себя и для других, для своих ближних. Говорить правду — это нести крест, который может быть связан с откровенными страданиями того, кто этот крест несет. И важно об этом не забывать не только в том случае, о котором мы сегодня говорим, но и во всех других случаях своей жизни.

Итак, дорогие братья и сестры, конечно, мы не закрываем эту тему, потому что она еще не закрыта жизнью. Конечно, мы не наивные люди и не думаем, что все связано с фигурой патриарха, как бы он ни относился лично к о. Георгию или лично к вам, или не лично. Мы не думаем, что с переменой исторических реалий сразу все изменится, преобразится, просветится и просветлеет. Нет, быстро такие вещи не происходят, но они происходят тогда, когда все это вызревает в наших сердцах, в наших душах. Вот поэтому мы с вами сегодня все вместе, несмотря на трудный день и завтрашний, мы решили посвятить это время рассказу. Десять лет буквально ежедневных трудов, забот. Если Диваков говорил: «Я каждый день занимаюсь этим Кочетковым», то, увы, мы должны признать, что мы не каждый, но все-таки почти каждый день должны что-то думать о том, что происходит в связи с нашей сегодняшней темой, потому что нам не безразлично, какова будет судьба не только москвичей, не только в братствах, нам не безразлична судьба не только священников, хотя и их тоже — но и всей церкви в России. Нам не безразлично, что будет потом. И мы знаем, что достаточно одной ошибки, иногда просто нехорошо сказанного слова, чтобы количество страданий на земле увеличилось.
Если мы так или иначе интересуемся не только общинным, но и братским движением, не только в прошлом, но и в настоящем, если мы хотим хоть какой-то свет увидеть в перспективе для себя и для наших ближних, то, конечно, мы должны разобраться сперва в нашей жизни. Мы должны знать, что нам грозит в одном, другом и третьем случаях.

Если вы разрешите, на этом мы закончим сегодняшнюю встречу и помолимся.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

This site uses Akismet to reduce spam. Learn how your comment data is processed.